Страхи мужика

Как мы переживаем неудачу - Ну? — Крик повернулся к сидящим спиной, точно давал неловкости выветриться, сбежать, смазав пятки жиром, или, как минимум, затаиться в уголках глаз, откуда паскуду ловко выколупать ногтем. Так Крик и поступил, даже в носу поковырялся. Но неловкость не ушла. Ею звенел воздух. Спина Крика слышала обращенные № ее адрес молчаливые вопли. Сидящие не проронили ни звука. Крик представил себе их плоские — застывшая глупость — лица, глубокие — дырки от ножа — ненавидящие глаза, их испачканные в угле носы, кривые рты — поди распори мешок лучше. И, не в силах больше терпеть, заговорил с собой, за возил ртом на куксонском, их домашнем с Шепотом языке, который и пояснять-то не надо, ешь ушами да слепывавый. - Стыбшуде йаах клупше сивор преносссшуй ссли знам-знам шийто сама-ама-гу справливай исправнем будще! Духота сделалась нестерпимой. Крик слышал, как ползут по стенам змеи и гады, и тонконогие мрази, ползут по его душу, цокают, Крик закрыл уши руками и принялся чеканить: - Не цокай! Не цокай! Не цокай! Он развернулся к сидящим лицом, припал к полу, как трапир перед прыжком. Ему бы нож. Где нож? Босые и голые пальцы Крика царапали камень, ноздри его сузились, нос сделался убийственным крюком, волосы прилипли к черепу, Крик знал, что меч не прорубит, скользнет, только клевец и сдюжит, и то, поди наколи его клевцом. Крик рычал и ворчал, Крик рвал камень грозными своими когтями, и камень поддавался. Сидящие дрогнули. Воздух поплыл и зажегся десятком огней, что раскрылись, будто у сидящих поднялись веки. - Говори, — проскрежетала самая страшная кукла, Крик набил ее потрохами черного матраса, на котором три дня назад умер единственный его сокамерник. У куклы были зашиты глаза. Кукла трясла головой из Крикова рукава. - Спрашивай, — прошелестела, тараканы так делают лапками, кукла, которую Крик нарисовал на стене, а после вылепил из твердого как дерево, на сто раз пережеванного хлеба, глаза этой кукле Крик снарядил из своих ногтей, единственный зуб нашел под матрасом умершего. - Приказывай, — склонилась самая маленькая кукла, ее Крик выгрыз из деревянной подпорки, что держала матрас вместо ножки, откуда добыл ее мертвец, Крик не знал. Прочие же куклы, рисованные и давленые, верченые из ткани и лепленные из рвоты, крохотные и размазанные на полстены, кривились и щурились, открывали лягашачьи свои пасти, мычали, но речи не знали, и Крика не боялись. - Где я? - Не тот. - Не тот вопрос. - Переспроси. - Спроси назад. - Зад. Крик перекатился на задницу, крутанул ноги выше головы, задрал их на стену и лег на пол, глядя на кукол сверху вниз и задом наперед. Тут-то он увидел, что сидящие надумали его обмануть, и пока трое отдуваются ртом, еще пяток наползли на стены и потолок и желают захватить его врасплох. Пока вытянули лишь тени и сполохи, пустили трещины и ветки, но кто знает, какими рвалами и пастями они обернутся, если Крик зазевается. Потому решил он был настороже, подпрыгнул и точной струей очертил вокруг себя грязный круг, в центре которого преспокойно устроился. - Как ты переживаешь неудачу, — в упор спросил Крик куклу со стежками вместо глаз, от прямого такого обращения, у нее лопнул шов на брюхе, и вот это черное, мертвецкое высочилось наружу. - Я отношу ее на самое дно, я прячу неудачу в яме с перегноем, я варю ее, пока сама память не превращается в голые кости. - А дырки? - Что дырки? - От гниения такого в брюхе дырки образуются. - У неудачи нет тела, как у души нет дна. - Тела, может, и нет, а зубы — вот такенные! - Никогда бы не подумала, — вступила деревянная накусанная кукла, — что ты трус. - А мне не в тягость, — беспечно ответил Крик и взбрыкнул ногами, разминая, куклы едва заметно дрогнули, но Крик следил, чтобы ни пятка, ни носок ни на дюйм не показались из круга, — трусов все любят. Трусам почет, трусы живые, а уж под юбку как ныряют — ух! Был у нас с Шепотом дружок... - Шшшшшшшшш, — пролетело по камере, факелы расцвели темным глубоким пламенем, тени удлинились, в щелях между камнями башенной кладки очнулись ветровые банши, завыли, — Шорх-шот, шшшшшшшшоооооопппппт, шеу-шоу, шепотшепотшепот.

#vishot#зрижри

Классный канал Horror Digest https://t.me/horrordigest рассказал про новый комедийный фильм ужасов Кевина Смита. Ждем — пождем.

Я выхожу на трассу Я несу сачок и фонарь обходчика Я пью «Айрн Брю» из жести Еще у меня есть шоколадка с воздушным рисом Я не спешу Шшшшшшууууу — пролетают мимо сундуки со сказками Не отвлекайся! Я двигаюсь в потоке Я бактериофаг Камеры устают и засыпают Их единственное веко наливается тяжестью Стекает по линзе камеры И она засыпает Когда камере дорожной полиции снится сон Это страшно Это прекрасно Это зло Я поднимаю сачок и щекочу им соски фонарей Вздор, что у них их нет Вы видели, как фонарь выкармливает бродячее электричество? Трассу заливает темнота Камеры и фонари уснули Я слышу зуд Что ж, крайние меры Я приберегал это на потом Но нужно действовать отважно и быстро Я спускаюсь в котлован Желтая глина смакует мои кеды Белые приличные кеды Жирная завистливая глина Я подхожу к бульдозерами Я ворую молоко у экскаватора Я стригу ногти трактору Я освещаю их гениталии фонарем обходчика Их крупные, блестящие от масла и гордости, причиндалы Болты огромных машин Съеживаются Меняют размера втрижды короче и легче Я отхожу на расстояние вежливости Я прибегаю к запрещенному приему Я кормою фонарь молоком экскаватора Кощунство! Измена! Надругательство! Машины слышат этот бесстыдный хлюп Фонарь бьет небо поддых Он сияет, яркий, как никогда Он рычит, дерзкий, как в последний раз Бульдозеры, экскаватор и трактор вырываются на трассу Бесятся Рвут асфальт и ломают опоры развязки Машины бунтуют Экскаватор кипит маслом Я щекочу сачком камеры Спящие унылые камеры Мимо проносятся саркофаги Они беззвучно влетают в дыру, разрытую взбешёнными бульдозерами С шумом рваного металла С треском битого стекла С хлопками смятых тел Там погибают люди Это-то мне и нужно Дорожные жертвы Души трассы Под утро я сижу, укутавшись в куртку сварщика Я майню червей Я не умею сверлить асфальт Поэтому я зову их Обещаю достойную поклевку Набрав полную банку из-под «Айрн Брю» Я приступаю к самому главному Тому, ради чего все это Я достаю шоколадку с воздушным рисом Надкусываю вместе с оберткой Вместе с фольгой Не люблю воздушный рис Не люблю фольгу Но в этот миг я снимаю шоры с глаз своего главного врага Я делаюсь ему видим Это самолет За мной охотится самолет И он делает вираж, заходит на меня Стремится сесть на трассу Я стою Я жду Я расставил все ловушки Я готов Я отбрасываю сачок — не нужен Камеры следят за мной во все глаза Невыспавшиеся Злые Я киваю им: да Самолет врубает реверс Его колеса поджигают асфальт Я жду, вдруг Но самолет видит все на шестьсот шагов вперед Он не попадется в детскую мою ловушку Самолет тормозит И настает время наживки Я делаю сто забросов Я закидываю сто червей И неупокоенные души бросаются им вслед Глупые рыбы Они цепляют самолет Не дают ему взлететь Мельтешат Держат Я знаю, кто на борту Я следил за ним десять лет Я все рассчитал Я достаю остатки экскаваторного молока Я брызгаю им на обшивку самолета Они это слышат Машины с маленькими письками Они не могут сдерживаться Не умеют Они рвут самолет на части Экскаватор старается особо Я проверяю: не спят ли камеры Работают Я проверяю: остались ли черви Шевелятся Я проверяю: злы ли свежие души Еще как И когда президент, шатаясь, выпадает из самолета на дорогу Я говорю: фас Камерам и фонарям Бульдозерам и тракторам Червям и душам Сачку и фонарю И даже надкусанной плитке шоколада с воздушным рисом Это охота на охотника #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано

Пара слов про наркоманию. Я не хотел собирать комиксы: место, дорого, пыль. Но год назад, когда я вчитался в те комиксы, которые у меня были и обнаружил, что это мое, новый жанр, удивительный и самостоятельный, пришел давно знакомый мне прикол, тесно связанный с ощущениями и качеством жизни. Я люблю тратить деньги, чувствую в этом сильную энергетическую практику, но еще круче покупать на них что-то одновременно крутое и тактильное (привет, классные гаджеты, еда, кроссовки). Комиксы идеально закрыли пирамиду потребностей: Интерес Развитие Тактильность и запах Коллекционирование Энергетический обмен #какэтосвязано#молотковида#caratimes

Антоха пошел клянчить, выглядел он лет на шесть, лопоухий белобрысый, монетки просил у бочки с квасом и не заметил, как взяли его в клещи «репейные». Этих мы боялись. Делали вид, что просто неинтересно нам с ними, а сами стороной обходили. «Репейные» собирались за ангаром, жгли доски, курили махру, мучали кошек, поляна за ангаром вся заросла высоким чертополохом, потому и «репейные». «Ути-пути, мамина радость», — заводила «репейных» Костяк взял Антоху за локоть и оттащил чутка в сторонку. Надо было кричать, но Антоха был гордый. Взрослые на малых внимания не обращали, кто квас покупал, кто мимо стремился. «Репейные» подскочили вожаку на подмогу, схватили Антоху и утащили за кинотеатр. «Чего стоим?» — дернулась Нинка, девчонки часто бесстрашней пацанов. «Отпустят, небось», — опустил руки Толик. У меня уши загорелись от его страха, и того, как сильно испугался я сам. «Чего они ему сделают?» — Сёма, здоровенный болван, самый большой и сильный из всех, кого я знал. Он говорил моими словами. Я кивнул. И тут увидел, как Нинка берет ветку акации, гнет ее, силится оторвать, качает из стороны в сторону, а ветка не поддается, махрится, но не ломается, и понял, что трусить больше нельзя. «Идем». «Репейные» прижали Антоху к стене. Костяк задрал на нем рубашку, натянул Антохе на голову, тот мотал ею, ослепленный, скулил тоненько и лягался. Костяк чиркал по тощему животу Антохи грязными ногтями, охотился, гиена. От каждого такого чирка Антоха вскрикивал. «Эй», — я дал звонкого петуха, но все обернулись. Даже Антоха затих. «Чего вам, курочки?» — дрянной он все-таки был, этот Костяк. Улыбался так мокро. «Отпусти его». «А если нет?» — и тут с Костяком что-то приключилось, я услышал, как за мной скрипит дверь, открывается, точно с мороза. В спину мне пахнуло. Я задрожал, обхватил себя руками и пропустил момент. Как он прорезался? Откуда? Между нами стоял черный милиционер. Зыркнул на нас через плечо. В его зубах потухала и вспыхивала неизменная сигарета, каждая затяжка раздувала меха его щек. «Предатели, — обвинительно показал пальцем черный милиционер, — Вот вы где. Вот вы!» Он прыгнул на «репейных», упал на них, растопырив руки. Цчччччшшшшваааах! — черный милиционер дернул головой, и Костяк заорал, из его распоротой щеки фонтаном хлынула кровь. Черный милиционер сплюнул в другого «репейного» бритвой и захохотал. Антоха упал и скорчился, я видел его сквозь лес мечущихся ног. И тут все прекратилось. «Репейные» разбежались. Нинка стояла возле Антохи, подняв тонкие свои ветки, сжимая булавочные кулаки, но я бы к такой близко не подошел, до того страшно она смотрела. Но она была наша, настоящий друг, до конца. Мы с Сёмой подскочили к Нинке, Толик дышал мне в ухо, подхватили Антоху. Черный милиционер стоял неподвижно, запрокинув лицо в далекое светлое небо. «Бегите, мальчики, — неожиданно ясно, неожиданно трезво сказал он, — бегите домой. Предупредите родителей». «О чем?» — не выдержал я, до глубины больной обидой на себя, зачем обзывался, ругал его. «Идет, — не опуская лица, показал что-то в небе черный милиционер, и его награды звякнули, подтверждая, — идет буря». Тем вечером ударила первая Вспышка. #писатьбольшенекому#retrosovietwave

Черный милиционер Боялись его, жуть! Черный милиционер караулил в тени огромного бака, батя говорил, в Перестройку утопили в нем бандитов, поэтому бак стоял пустой, мы с пацанами лазали внутрь, но ни скелетов, ни пистолетов не нашли. Черный милиционер прятался, на солнце от его формы поднимались струйки пара, точно он натянул ее сразу после стирки, еще мокрую. Мы спотыкались о него каждый день, шли из школы, пинали мешки со сменкой, смеялись третьеклашным своим приколам и видели его. Черный милиционер курил, и рот его наливался огнем, мы подсматривали краем глаза, щеки светились изнутри. Черный милиционер подзывал нас пальцем, мы подходили. Мы входили в царство тени и подпадали под ее власть. Черный милиционер говорил одно и то же, каждый раз: «Откройте-ка рты, враг не дремлет, вдруг вы бритву там спрятали?» Легенда о банде Турканчика, которые таскали во рту половинку бритвенного лезвия, была тем летом очень популярной. Черный милиционер доставал фонарик, щелкал переключателем, фонарь светил тускло, милиционер тряс им, чтобы батарейки поженились, как следует. Потом светил в наши открытые рты, вертел наши третьеклашные головенки. Отпускал. Черный милиционер не умел скрывать раздражение. «Щенки, — шипел он, — ищите предателей. Они рядом. Я чую». Мы отступали назад, выскакивали под солнце, и весь это ритуал переставал иметь силу, осыпался. Мы убегали по домам. Назавтра все повторялось. Однажды я увидал его на детской площадке. Черный милиционер сидел, оседлав борт песочницы, загребал ногой, обутой в домашний тапок. Вдали от бака, в дурацком кителе, драном под мышками, был он совсем другим. Не черным. Голова его была как яйцо, голубые глаза навыкате смотрели с разных сторон этого яйца, а с губы свисала слюна. «Больной!» — обрадовался я и швырнул в него песком, остальные малыши в песочнице увидели это и тоже принялись кидать в него комками мокрого песка. Потом какой-то карапуз подтопал и ударил его совком по руке. Милиционер заревел, басовито и горестно, попытался подняться, но короткие неловкие ножки не держали его рыхлое тело. «Больной, больной! — ликовал я. — Дебил!» И на это слово к песочнице подскочили, переваливаясь с боку на бок, бабуськи, одна выкатила мне затрещину, от которой мир брякнулся наземь и гремел почище кремлевских курантов. «Нельзя так говорить! — шепотом проклинали они меня, стояли кругом, одна прижимала меня к земле, две других обнимали ложного милиционера, на груди его звякали значки, нацепил их будто ордена, глаза его слезились, он хватал воздух, точно тот пытался от него улететь и лопотал-лопотал-лопотал что-то, а я извивался под бабкиной твердой рукой и шептал, отплевывался песком, вспомнил то самое, верное слово: «Даун! Даун! Даун!» Меня подняли, отряхнули, я стоял перед строем старух, как на расстреле, меня отчитывали, буднично и строго, вколачивали без злобы, но накрепко: «Он как взрослый, только маленький. Не понимает. А ты ругаешь. Он безвредный, добрый даже. А ты кричишь. Не надо. Не делай так». Я обещал. И не сдержал слова. Мы шли той же улицей. Черный милиционер поджидал нас в тени бака. Не доходя десятка шагов, мы полезли в мешки со сменкой. Я припас картоху, Сёма два яйца, Нинка держала свеклу, отвела далеко руку, намеревалась метнуть ее, точно гранату. «Эй, больной, — начал я, примеряясь, — форма у тебя ненастоящая». «Ты не милиционер», — продолжил Сёма. «А дурак», — добила Нинка и швырнула свеклу. Промазала, конечно. Черный милиционер взревел. Он рычал и прыгал, бессильный вырваться из тени бака. Глаза его полыхали двумя рассерженными катафотами. Он лупил фонариком по металлической стенке бака, и фонарик высекал длинные снопы искр. Он скрипел и причитал. Я не мог разобрать слов, но от жути у меня свело живот. «Пойдемте отсюда», — показывая храбрость, которой вовсе не чуял, сказал я и попятился. Домой мы шли по другой улице. Следующим летом мы впятером пошли в кино, к нашей компании примазались мальчишки из Ленинграда, Толик и Антоха, их родителей эвакуировали полгода назад, так они тут и остались. Наскребли почти рубль, на билеты не хватало гривенника.

У этой песни есть история. Написанная, как северный соул, песня превратилась в синти-поп, потом ее оккультно поимели Coil (эта самая версия), а уже потом ее осовременил Marylin Manson. https://m.youtube.com/watch?v=LfsFqGplG6w #vishot#какэтосвязано

Птицы птицы унесите меня в Роххо Далекое синестенное Роххо Муравей муравей спой мне песню Усиками постриги пошепчи Долг мой огромный Прости мне мама Огонь в очаге Огонь в очаге Нет и не было у меня братьев Появятся в Роххо Нет и не было у меня мамы Рожден я камнями и дубом Птицы птицы Умойте меня стальной водой далекого Роххо Вечного Роххо Птицы птицы донесите меня через горы Муравей муравей не оставляй меня Щекочи мою щеку Прячься в моих волосах Сколько лет я мечтал о Роххо Синестенном Роххо Увижу ль его сегодня Примчу ли с рассветом Мама мама Имени твоего не помнят горы Мама мама Лицо твое оставлено духам Где же ты меня родила забыла Где ты меня назвала простила Долг мой красный Перед людьми и Роххо Долг мой острый Как Дельбихон человека Роххо Роххо Жив ли в синих стенах человек Роххо Роххо Горит ли в нем Дельбихон Птицы птицы не опускайте крылья Птицы птицы несите меня дальше во тьму Тьма в которой пропал Роххо Тьма что поглотила его стены Тьма в которой нет больше цвета Тьма Я обледенела, крылья не слушаются, меня нес восходящий поток, и в миг, когда он меня бросает, я думаю о своей стае. Дулинг — стальной и непокорный, очарованный птенец черного гнезда, клюв и когти Дулинга отливают бирюзой, перьев он лишен, все его тело покрывают плотные, как у ели, иглы. Когда Дулинг в гневе они горят рубином, Дулинг умиротворен — ляпис-лазурью. Сердце Дулинга спит, и молчит его броня, сохраняет покой. Дулинг — грач, злобой своей он рвет Третье небо, и стая пролетает его навылет. Третье небо — самое твердое, обдирает до костей, если они у тебя есть. Дулинг торит нам путь, и мы летим следом, орем от ужаса, слыша, как сжимаются острые небесная края, каркаем, роняем перья, я слышу, как они разгоняются под нами, хлопок — первый МАХ, — с бешеной своей скоростью обрушатся они на города и села снизу, кара небесная, а вовсе и не кара — стая моя срезает через Третье небо. Клаус — желторотый птенец Клы, слабый, пархатый, беспомощный, большую часть пути он проводит в сумке Кранги, огромной крачки-почтальона, с виду они схожи, вылитые мать и сын, но Клаус — подкидыш, кукушонок. Мы держим его за парус. Когда сил нет, крылья отваливаются и клюв трескается от кислой мины, предчувствия неудачи, Кранга вытаскивает его, сопливого, верещащего, роняющего из-под хвоста трусливые бусины, и подбрасывает в самый зенит. Клаус взлетает, распахивает огромные свои крылья, на просвет они янтарные с сверкающими алыми жилками, и вспыхивает как солнце. Это триумф. Свет выбивает из нас мелкого труса, свет давит гной осторожности и промедлений, свет наполняет сердца безумием и силой. Клаус указывает нам путь, и крылья поют верой. Типту паразит. У нее есть собственные крылья, но летать Типту любит, вцепившись когтями в кого-нибудь неутомимого, прочного. Всегда, кроме одного раза, это Нирдэ. Нирдэ — смерть. Нирдэ нисходит к старикам во снах, а старух гонит криком в кошмарах. Нирдэ пикирует на целое войско, и ряды ломаются, люди бросают оружие, люди мечутся и втаптывают слабых в грязь. Нирдэ смердит, потому закрывает наш тыл. Нирдэ плачет, когда мы разминаем лапы, ищем червей и жуков. Нирдэ течет бесконечной черной слезой. Типту глуха, слепа и безъязыка. Типту приникает к острому телу Нирдэ, обнимает ее, горюет вместе с ней, разделяет боль Нирдэ и ее участь. Поэтому Нирдэ не убивает ее. Никогда. Один раз из тысячи Типту выбирает Дельбихона. Сокол-сердце. Он жив между нами. Непостоянное, ревнивое пламя. Дельбихон мечется меж нами. Дельбихон кормится снами. Истинный. Пресветлый. Сокол Господа, что выстроил себе цитадель в горах. Синестенный Роххо. Типту безошибочно чует, когда Дельбихон является в теле. И в этот миг, как бы ни были они далеки друг от друга, с какой бы скоростью ни летели, Типту отделяется от Нирдэ, размыкает могильные свои крылья, обнимает ими расстояние, ладонь там или полмира, и вцепляется когтями в Дельбихона. Бог так велел. Сердцу быть только у смерти. И никогда не впускать их в вечное Роххо. #писатьбольшенекому#нетинебудет#какэтосвязано

Коротко написала про южнокорейский психологический триллер писательницы Чон Ючжон. https://novayagazeta.ru/articles/2021/04/02/o-khishchnikakh-i-zhertvakh

Недавно говорили про Зака Снайдера и его фильмы. В свое время я дико проникся «Запрещенным приемом» (Sucker Punch), но вовсе не всем этим мочиловом, роботами и стим-немцами, а реальностью Один (психушка) и слоем Два (подпольный танц-бордель), мой идеальный фильм — в котором вообще нет самураев и драконов (третий уровень не нужен). Ну, и финал. Господи, как меня пробивает, когда Babydoll прощается со Sweet Pea, один диалог — и восприятие всего фильма переворачивается. Люблю. https://m.youtube.com/watch?v=cxdwEOpGknk #vishot#зрижри#нетинебудет#инвольтации

Премия года И все сидят. Вручение раскаленное, думаешь стекло — неееее, скорее песок, тише вы! — во, шикает еще, себе пошикай, черт, стрелка, ну, новые же колготки, хоть вторую для симметрии на другой ноге запускай, мнемнемнемне, вдохнуть не могу, мышцы свело, мне должны дать, сука, МНЕ! — куда там этому уебку, он же вошь, тля недобитая, петух ошпаренный, увел, сука, «Калиновский», мразь, гондон плешивый, а ты его голым видела, ну, и как, большой у него, ой, да нахуй этот большой нужен, ты дура что ли, ты с маленьким, ну реально маленьким, семь лет, еще Вовку от него родила, да ты чоооооо, у Семенова маленький? — я бы ебнул ему, ну чего он тянет, чего вы все вылупились, как жарко, сцена эта ебаная, ну чего, а потом Маркелов предложил их крутануть, ты вообще больной? — Маркелов! — да знаю, нет, не знаешь, он полярда на заправках сгноил, он дебил, птеродактикль тупоёбый, ахахаха, птеро-кто? — ты в школе училась, Матрена? — мы все вместе переживаем этот торжественный миг, хуй на, один я тут переживаю, а вы пасетесь, козы драные, небось, фуршета ждете, а там уже шампанское французское бряк-бряк, по лбу вам, хуяк-хуяк, как мне ей сказать? — как сказать? — я заводом в тридцать пришел рулить, а бабу посылать так и не научился, сколько? — я же писала, сорок, чо за цена такая? — три недели назад, три недели назад отсоси себе сам, я сказала сорок, да ты! — вот только ляпни, давай-давай, пиздани что-нибудь будкой своей, чего вылупилась, вручай уже, подыхаю, какой пидор эту рубашку шил, и премия года в номинации «Лучший девелопер», щас бы автомат, господи, пусть вернут бабки, как же некстати, у меня и прокладки с собой нет, пива, две кружечки, литровые, темного, а водка есть? И все наебенились. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано