Страхи мужика

О чем говорят мои 47 лет? Я прилетел в родной Екатеринбург, чтобы через два часа в Белинке (библиотека имени Белинского) полчаса читать какой-нибудь свой текст. Как тру уральский автор. А еще увидеть мальчиков из «Мужественности», болтать с мамой и дочерью. Ходить родными, темными от осени, звонкими от опавшего золота, улицами. Вспоминать свой золотой век 2000 — 2004. Знать, что тогда не вернется никогда. Выходить от психотерапевта, улыбаясь. Потому что взрослым быть страшно, но мои 47 — все еще вполне мальчишечий возраст. Перечитывать свои рассказы и удивляться. Смог раньше = смогу и дальше. Встречать далеких-близких, мы разъехались три года назад, разлетелись опавшими листьями, но вчера сошлись на Оперном и проговорили четыре часа нон-стоп. Понимать, что застрял в ощущениях 27-30. Не всегда узнавать себя в зеркале, но это побочный эффект лысого «скафандра» внешности: кто этот мужик по ту сторону, друг, двойник или попутчик? Называть себя «ты». Сегодня я буду читать что-то из #retrosovietwave: Мы с Никиткой Счастливый день Фирмовые штаны Перечитал их вчера, недурно вышло. Пусть и у вас все получается. Поздравления принимаю: Теплом и любовью. Вниманием: пишите отзывы на мои книги, дарите впечатления и эмоции, зовите делить с вами жизнь. Деньги очень актуальны (оранжевый айфон сам себя не купит!), к +79222256251 привязаны Альфа, Тинек и Сбер. Обнимаю вас всем собой. Начинаю сорок восьмой год своей лучшей жизни. Для вас поет Lana Del Rey, знающая толк в Love. #деньдлясебя #47 #приниматьад

Сегодня день пионерии, а я неистово и страстно желал быть пионером, меня принимали то ли во вторую, то ли в третью очередь, сначала отличники, потом хорошисты, в хвосте — жиганы-хулиганы, этих вообще принимали списком, без огонька и задора, хотя клятву все должны были выучить, я чеканил клятву, как на параде, звонко и разборчиво, а вот галстук так и не научился красиво вязать, вечно у меня был узел шишкой, а на красивым драгоценным камнем. Фотографий меня пионера, наверное, и нет вовсе. Точно есть пасмурный октябренок. А алый галстук канул в бездну лет. И это так жалко, потому что я подлинно любил этот цвет и символ, пламя и радость, он ведь с Красным знаменем цвета одного. Я успел на финальный пароход пионерской организации, в школе была отдельная комната, где хранились горны и барабаны. Бесконечный верный учению Шефа, я не знал себе иной судьбы, кроме как стать барабанщиком. Но никто не стал меня учить бою, зато барабан как-то сам собой переехал домой и долгое время висел на стенке, напоминая о себе красным боком. Что я вообще написал о пионерах: У киоска с нарисованным морем По ком гудят печати Или вот Мы с Никиткой пошли в катакомбы И вообще весь цикл #retrosovietwave невозможен без пионерского мифа. «Я, Юрий Некрасов, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь: горячо любить свою Родину; жить, учиться и бороться как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия; всегда выполнять законы пионеров Советского Союза». «Будь готов!». «Всегда готов!». #приниматьад#писатьбольшенекому

Всем привет. За одни сутки канал вырос с 806 человек до почти 4 тысяч. Это невероятно круто и волнительно, но необходимо поговорить о том, где вы оказались, какая здесь атмосфера и правила. Меня зовут Юрий Некрасов. Мне 44 года, я из Екатеринбурга, но сейчас живу в Тюмени. 11 лет я прожил в Латвии, в милом городе Елгава. По образованию я — журналист. По призванию — писатель. Работаю прикладным геймдизайнером — делаю игры для образования и бизнеса. У меня четыре изданных книги (осторожнее с ними, они реально сюрреалистические, безумные и жёсткие — для тех, кто любит странное): Брандлькаст — фрик-фэнтези про бессмертие, любовь и помойных эльфов — строго для любителей постмодернизма и сюра. Золотая пуля (в соавторстве с Шимуном Врочеком) — безумный хоррор-вестерн с расчлененкой и убийствами, беспощадная история отцов и детей. Призраки осени и Осень призраков — начало огромного романа про проклятого Бога, ошибки прошлого, монстров в подвале, войну Севера и Юга в США, и какие силы за ней по-настоящему стояли. Покупать книги, публиковать отзывы, общаться с автором про его произведения — все это дико важно и сильно помогает писать. Всю жизнь я мечтал быть особенным, не таким, как все, писать что-то оригинальное — и в итоге пишу нечто странное, непонятное большинству. Вы это быстро поймете, советую сходить по ссылкам ниже и все для себя расставить по полочкам. Я веду этот канал, как хочу. Канал — зеркало моих убеждений, важных смыслов, творчества, рефлексии происходящего со мной, страной и миром. У меня нет особых тормозов, табу и предубеждений. Главных целей две: делиться своим, искать единомышленников. В идеале я хочу с помощью канала обрести новых друзей. Полистайте канал, быстро поймёте, хорошо ли вам здесь. У меня нет запретных тем. Но я сам решаю, как вести себя в комментах, оставаясь на позиции уважения своего и чужого достоинства. Я — пацифист и строго за мир. Пусть боль, насилие и смерть будут только в кино и книгах. Скорее я ближе к тем, кого называют либералами, но я люблю Россию, пишу на русском, живу и работаю здесь. Я против споров о политике в комментах, потому что говорить об этом стоит живьем, и когда у всех есть желание услышать друг друга. Любое мнение имеет право на существование. Не с каждым мнением я согласен. Творчеству и юмору можно всё, но за любое высказывание стоит отвечать, а, если придется, и платить. Канал — мое пространство. Вас здесь уважают и ценят. Самое крутое, что вы можете здесь делать: читать, комментировать, критиковать, поддерживать, пересылать мои посты, покупать мои книги, участвовать в том, о чем я пишу, спрашивать совета. Я очень люблю людей и готов на многое, ради дружбы. Канал называется «Страхи мужика», потому что он про то: Как я рос мальчиком Как происходит превращение в мужчину Как я пережил смерть близких и уход из семьи О чем мужчины молчат Какие ужасы в кино и книгах я люблю Какие ужасы я придумал сам Каким страшным может быть мир Почему добро всегда будет бороться со злом Почему так важно оставаться человеком Здесь часто бывают мрачные и не очень сказки, истории про секс, грязь, смерть, подвиги, удачу, безумие, одержимость, отчаяние, победу, отвагу, искупление. Здесь бывают истории с матом или про реальное насилие (несколько глав в моих мемуарах посвящены дракам на улице). Я очень рад всем и хотел бы, чтобы вы стали моими добрыми друзьями и читателями, но вы лучше всех знаете, что вам подходит, а что — нет. Поберегите себя, времена непростые. Читайте разные книги, будьте рядом с близкими и далекими, живите с достойными людьми, слушайте себя, оставайтесь здесь, если вам это по душе. Мне безумно важно и приятно ваше высказывание, но давайте сделаем жизнь здесь одинаково комфортной и интересной и для вас, и для меня. Я не говорю вам, как жить, какими быть и что думать, а вы позволяете мне жить так же. Всех обнял. Спасибо за доверие и симпатию. #мужественность — мемуары, жизнь мальчишки, 90-ые #madeviltales — злые сказки #моидрузьяидругиеживотные — про жизнь #отзывы — книги, которые я оценил #retrosovietwave — рассказы в духе советской фантастики

Однажды, ему было восемьдесят шесть, нога не сгибалась, соседи утекли сквозь пальцы, никто его не знал, да и сам он плохо помнил звук своей фамилии, в дверь долго звонили, он разучился понимать звук звонка, потом ударили кулаком, он открыл. «Вы — он?» — спросила, как гвоздь забила и пришлось сознаться. Вышли в город, она цокала быстро, но его не обгоняла и вроде как двигались в шаг, она говорила и говорила и говорила, и вроде даже пробилась, он понял, что про него пишут книги, снимают кино, не у нас, там, и вот она тоже пишет. «А розовый сад все еще жив?» Откуда ему знать, он Сиф, Холуй, Говноротый — почему так разом обварило его народной нелюбовью, что он открыл, кого ударил? Вышли на берег. Вовремя. Экскаваторы подбирались к «Розовому саду». «Постойте! — закричала она. — Не смейте! Эй!» Он взял ее за руку, веско и окончательно, она рванулась, но осталась на месте. Экскаваторы врубились в композицию, враз смяли, потащили чугунные могилы, наматывая их на траки, в мелкую пыль лопнуло стекло, розы, алые во всю мощь в этом месяце, брызнули в воздух. Экскаваторы крутились на месте, затирая его последнее слово. Он не выпускал ее локтя, она сорвала голос, рыдала. Экскаваторы убрались, стрелка подползла к пяти вечера, на заводе прозвучал гудок, пришли в движение толпы муравьев, занимающих остановки общественного транспорта. Он стоял, не шелохнувшись. «Сейчас», — солнце нырнуло в пруд вниз головой и по сатиновому подолу неба растеклась жемчужная благодать кучевых облаков. Он развернул ее к себе и крепко, на поражение поцеловал в губы, она трепыхнулась, но с интересом ответила. Небо рассыпало перед свиньями бисер звезд. Он обнимал ее за талию. «Я расскажу тебе все. Я видел Великую страну. Я помню ее лучше всех». #инктобер#приниматьад#нетинебудет#retrosovietwave

Кресло с продавленной сидушкой Психотерапевт у нас с Рогулькой был общий. Звали ее — Нина Евстафьевна. Крупное свое, треугольное тело, увенчанное крохотной головенкой, она носила легко и упруго, на носке проворачивалась, точно балерина, и влекла за собой запах пыльной степной травы. Рогулька в ее кабинете рыдал. Однажды я пришел на четверть часа раньше и долго не мог распознать эти тонкие, гвоздь о стекло, всхлипы. Даже ухом к двери прижался, но так стало еще хуже, дермантин скрипел и трещал, превращая всхлипы в совсем уж марсианскую какофонию. Рогулька вылетел из кабинета внезапным и сокрушительным маневром, дверью меня отбросило к стене, зазвенели трехлитровые банки, составленные в батарею, а сверху на меня рухнул велосипед, бед не натворил, но шуму наделал. Рогулька даже не глянул в мою сторону, тер глаза кулаками и вскрикивал, точно догоняли его невидимые обидчики и били игрушечными пищащими молотками. «Кфиндель, — Нина Евстафьевна заполняла весь дверной проем, не оставив свету ни щелочки, — что-то рановато ты». И в полутьме коридора блеснул ее золотой зуб. Я аж заледенел. И откуда знает дворовое мое космическое имя? Нина Евстафьевна поворотилась боком, и вакуум ее кабинета всосал меня. Беззвучно, но стремительно. А велосипед звякнул позади обиженно. Ноги успели сделать чак-и-чак, и вот я уже прилунился в огромное и бешено холодное — на что я был ледышка, а тут кромешный абсолютный ноль — кресло. Подтянул колени и спрятался в них подбородком. «Будешь? — звякнула Нина Евстафьевна пробкой квадратного графина, подняла такую же ровно срубленную рюмку, прорвавшийся сквозь строй портьер луч, растопился в ореховом нутре налитого. — Знаешь?» «Чего?» — звонко, точно распевшись, спросил я. «Отчего Рогалев сбежал?» «Ведьма вы». «Допустим, — Нина Евстафьевна села на край стола и синхронно, с завидной цирковой грацией, поболтала по очереди, в строгой гармонии и текучем ритме: рюмкой, головой, рукой, ногой, рюмкой. — Твое здоровье». «Кто в кабинет к вам зайдет…» «Как интересно, продолжай». «… тот вовек геометрию не сдаст». Нина Евстафьевна рассмеялась. Рот она раскрывала нешироко, но голову запрокидывала, точно пила из бутылки, и звук выталкивала звонко, как на горне играла. «Напротив, Кфиндель, вовсе напротив, — отсмеявшись, стала серьезной, даже грозной, — только так ее и сдать». Кресло подо мной застонало, я слышал, как ноет сиденье, стреляет, точно трещина по льдине, и чуял — провалится, и я вместе с ним — прямиком в бездну. Потому в подлокотники вцепился и на локтях повис. «Хорошо тебе там?» Я посмотрел себе под ноги, и увидел бездну перекрещенных огней. То ли звезды, то ли окна удаляющегося поезда, то ли безумные светляки. Я висел над миром кипящей тьмы, которую туда-сюда пересекали, струились, разрывали пятна света. Мигрировали и распадались, собирались в каре и шеренги, рассыпались бисером. «Отпусти руки, — Нина Евстафьевна поставила рюмку и сидела, глубоко наклонившись ко мне. Столешница под ее пальцами скрипела. — И увидишь, что дальше». #писатьбольшенекому#retrosovietwave#нетинебудет#приниматьад

Сходил на Мини-Грелку, написал рассказ из серии #retrosovietwave про Маняфу. Тема Грелки была «Семья будущего», думал — сочинял нечто позитивное, нырнул во мрак, вынырнул, задыхаясь. Отвык за день писать 30к знаков. Вроде получилось: в моем стиле, достаточно сюжетно, занял шестое место (Грелка шла одним туром, участвовали только победители прошлых Грелок). http://leningrad.su/makod/show_product.php?n=16890 Спасибо, Лансу Кулакову за нейро-иллюстрацию. Будем жить! #писатьбольшенекому#нетинебудет

Из ретро-советского цикла: «История с ключом вышла такая: однажды я поранил пятку. Дурная вышла история. Мы резались в ножички, я круто выигрывал, никто лучше меня не запускал нож с пальцев, я кидал его с головы, с локтя, Артур бросил с колена, мы с Ноликом повторили, Артур поднял левую пятку и прижал ее к правому колену, забалансировал, как цапля — бамс! — попал. Нолик попробовал и не смог, упал и засмеялся. Я взял из рук Артура ножик и вдруг понял, что проиграю. Вот щас кину, и вообще не воткнется. А ведь я только что сделал их обоих. От досады я сильно вдавил лезвие в пятку, да чего вдавил — воткнул! И тоже сел на задницу. - Делааа, — сказал Артур и заревел. Больно крови боялся. Потащили меня к Нолику домой, родители у него приходили поздно, а сестра Нолика — Ритка училась на фельдшера. Дома ее тоже не было, зато были бинты. - Кровь надо остановить, — с меня натекла внушительная лужа, мы намотали мне целый сугроб на ногу, а кровь никак не унималась. - Я маме позвоню, — засунулся в комнату Артур, совершенно белый, он смотрел в другую сторону, но все равно всхлипывал. - Не надо маму, — я тоже испугался, но нагоняй пугал меня сильней раны. «Тук-тук», — постучал по серванту Нолик, зазвенел хрусталь внутри, мы с Артуром обернулись. «Две трубы», — поднял два указательных пальца вверх Нолик. И мы позвонили Федору. - Еще раз так меня назовешь, — сказал он, только Артур открыл дверь. Федор-Две трубы принес бренчащую сумку. — Если что-то открылось, — сказал он, выкладывая оттуда связки ключей, — то и закрыть это тоже можно. Страстью Федора-Две трубы были загадки. В школе он занимал первые места на конкурсе шарад и загадок. Если Федор-Две трубы чего-то не знал, он умолкал, уходил домой — потом мы за ним проследили, Федор-Две трубы открывал Большую советскую энциклопедию или шел в детскую библиотеку, если же ничего не помогало, Федор-Две трубы дожидался вечера и стучал в кабинет отца, мы следили за его окнами, отец Федора-Две трубы зажигал зеленую лампу, и это было для нас сигналом — случай удивительный и требует самого пристального изучения. - Случай неудивительный, — сказал Федор-Две трубы, но выглядел довольным, — и пристального изучения не требует. В руках он держал ключ, которым обычном заводят часы. Федор-Две трубы дунул в него, и ключ отозвался звонким тремоло. - Думаю, он, — после чего смотал повязку на моей ноге, и закрыл ключом рану. Кровь мгновенно унялась. Короста на утро отпала, а на моей щиколотке остался след в виде замочной скважины. Этим же ключом мы открыли гараж во дворе». #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#retrosovietwave

«Нет», — Митька упал вдоль стены, но не разбился, повис на кресле, только теперь ощущая, насколько дорого дается ему шкура пацана Митька четырнадцати лет. «Не верит?» «Цепляется». «Да и пусть». «Нет, Сеня, — Митька вспомнил, как взрывалось и хороводило над ним небо, каким настоящим и подлинным оно было, и как оно обесцветилось, протухло, когда Нина отказалась в него верить, — детали. Она все время рвется о сущие мелочи. И мы не можем предсказать, что сломает ее в следующий раз». «Сколько еще?» «Не знаю, день, месяц, полтора». Арсен подошел к окну и отдернул тяжелую, в три слоя проклепанный блэкаут, штору. За окном сияли тысячи звезд первой величины. Они двигались. Наступали. Они наставили на нас свои острия. «У нас две недели, — повторил Арсен то, что жгло Митьку изнутри, — две недели, чтобы заставить этих детей поверить. Как хочешь!» Митька посмотрел на свои руки. Левая мелко тряслась. Колено. Как же у него ныло колено. «Две недели, — козырнул генерал-лейтенант Дмитрий Конюшенко, сто три года ему было четырнадцать, он командовал третью космических сил Земли, — разрешите идти». Кивком отпустил его Арсен Семенов. Сел. С кряхтением выдрал ноги из тесных сапог. И стал наблюдать, как галактика летит им навстречу. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#retrosovietwave

Очередной долгострой. Сдвинутая советская реальность. Станция электрички Шувакиш. Туча — так у нас называли толкучку, народный базар. Магия Запада: https://telegra.ph/Firmovye-shtany-07-12 #писатьбольшенекому#retrosovietwave#нетинебудет

Писал точно я, но когда? Зачем? Марки Одни мы оставались только во время налета. Хоть и случались знаки, которые ясно говорили: сейчас, три-пять минут, этого вполне хватало, чтобы упасть лицом в одеяло, закутаться плотно, а лучше бежать в чулан, даже в бараках, где в одной комнате жили человек пять-шесть, городили черный угол, но взрослые чуяли момент хуже нас, а мы веселились. Тьма падала резко, выбивала пол из-под ног, разом влезала в ноздри и уши. Взрослые застывали, даже дыхание не шло — Артемка потом проверил, да мы ему не поверили, ерунда все это — что на эти полчаса родители умирали. Фигня! Брешет Артемка. Мы же доставали фонарики и свечи, мотки проволоки — а ну током дернет, и принимались изучать мир тьмы. Все здесь было наперекосяк, зеркала слезоточили, коридор торчал в другую сторону, стулья вращались на одной ножке, причем вразнобой, как ни крути, а все равно по-своему, газеты расплывались в лужицы, строчки плавали в воздухе и пребольно кусались, двери открывались снизу, а под диваном торчало лунное море. Мы шли, тыкая перед собой рогулькой из проволоки, лозоходы, ейбо, и там, где меж полом и медным усом проскакивала искра, туда не ступали. В конце концов мы всегда приходили в музей. Почему музей — не знал никто. Мы встречали там других мальчишек и девчонок, не с нашего двора. Мы играли молча, этот урок стоил нам Печеньки и Дрова, молча, молчи, тссс. Потом разбирали конверты, откуда-то знали, что письма оттуда читать не следует — достань и сбрось в ведро, в котором сам собой горит низкий синий огонь, бумага даже не загорится, свернется черной шелухой, а вот марки — марки с конвертов были величайшей ценностью и главной дворовой валютой. Я собирал космос и растения, Ника — балет и страны, и только Арсен — танки. Танки были редкостью, поэтому Арсен брал все не глядя, менял пачку на одну и вообще был странный. Я не замечал, что называю «странным» все, что мне не нравилось. Я смотрел в глаза покорителям космоса, и сам не замечал, как начинал плакать. Сперва тихо, незаметно шмыгая носом, а потом громко, басовито, навзрыд. И вовсе мне не стыдно! Там все ревели. Ника над своим спортсменшами и Канадой. Арсен — над КВ2. Через пару лет я спросил Нику, что это было? «Мы оплакивали нашу Родину». #retrosovietwave#какэтосвязано#писатьбольшенекому#япишуэтовосне

А вот и вторая часть, непросто она мне далась, но рассказал, что хотел (сложно и многословно, но по-своему): https://telegra.ph/Dom-s-kolonnami-05-22 #писатьбольшенекому#какэтосвязано#retrosovietwave#виталикбутерин

Пойдёшь гулять? «Не могу», — сказал Семенов, по лицу его съезжали капли пота, двигались синхронно и параллельно, торили лыжню. «А?» — спросил Акопян. Семенов чуть не ляпнул: «Ненавижу, когда так отвечаешь», но Акопян точно мысли его прочитал: «Жребий?» «Ну», — Семенов раскраснелся и тяжело дышал. «У тебя рука легкая», — Акопян отвернулся, приседал, тянулся в выпаде. «Дальше попроще», — врезался в разговор ледяно до этого молчавший Миутов. «Дальше — смерть». «Брось», — Акопян отвёл голову назад и со всей силы брякнул поляризованным колпаком гермошлема о переборку, проверял, поверял шагами и жестами: ни смерти там, ни рождения, ни песка, ни соли, ни печали, ни радости, если так думать, точно говно какое-нибудь приключится. «Я плохо тяну», — сказал Семенов и закашлялся. Миутов не мигал. Акопян махнул рукой — нормально. «Все равно будет ад!» Миутов не мигал. Акопян пожал плечами. «Да скажите хоть что-нибудь!» — заорал Семенов, заплевал себе весь гермошлем изнутри. Молчали. Стояли. Смотрели. Семенов слышал, как звенит кардио-датчик, пульс выбило за 150. «Тяни», — велел Миутов. «Нет!» «Тяни», — Семенов помотал головой. Датчик наконец заткнулся. Семенов не поверил, поднял руку, проверил. Пульс падал. Он умирает? «Тяни», — Миутов даже позы не сменил. «Ты сержант, — возмутился Семенов, — а я — начальник смены! Майор!» Миутов смотрел как кактус. Акопян разминался, махал руками взад-вперёд, все делал вид, что без него разберутся, но не выдержал, подошёл к Семёнову и положил руки ему на плечи, доверительно и проникновенно сказал: «Толь, он не будет. Он — чёрная рука». «А ты?» — беспомощная мышь захватила тело Семенова, слабость в жилах кислила, а вместе с ней и остальной мир. «И я». Пару минут стояли так. Акопян рук не убирал, но и взглядами не зацеплялся. Все уплывал, спасался. «Я. Не. Стану!» - сбросил Семенов руки Акопяна. Миутов поднял с пола ведро и ткнул им в грудь Семенова. «Нет!» Миутов запустил руку в ведро, вынул обломок, уронил ведро, оно грохнулось набок, из него высыпались несколько других кусков, одинаковых, золотистых, правильной пятиугольной формы. Акопян смертельно побледнел. Его датчик пульса взвыл, оповещая о дикой скачке — 180! «Урод», — качнул головой Миутов и шагнул к иллюминатору. За ним моргнула белая пустыня. Сменила задник. «Что там?» — порвав губу, спросил Семенов. Ему не ответили. Акопян стоял рядом с Миутовым, они едва касались локтями, но казались вырубленными из одного куска стали. «Что там?!» — крик Семенова перебил визг Акопяновского датчика. «Старуха», — сказал Миутов голосом, мертвым от усталости. Семенов задохнулся, вцепился толстыми пальцами в защищённое скафандром горло. «Старуха», — подтвердил Акопян, его глаза запали так глубоко, казалось, он нацепил свой череп, как тыкву. Семенов смотрел на вываленные на пол куски советского межпланетного вымпела, но видел на его обломках что-то ужасное. Не мужчину и женщину. Не код ДНК. Чужое. Уплывающее от взгляда. Ранящее разум. Рвущее реальность в клочья. «Сможем?» — сломал голос Акопян. Миутов пожал плечами. «Придётся». Семенов колотил по полу кулаками, но скафандр делали на совесть, не пораниться. «Идёшь?» — Акопян стоял в открытой двери шлюза. «Куда вы?!» — рваным лающим голосом закричал Семенов. «Надо найти луноход. Сообщить», — у Акопяна закончились слова. Он просто махнул рукой, и Семенов пополз за ним, рыдая и проклиная все это: детские мечты, космос, Партию и правительство, безумие, что случилось с ним здесь. В шлюзе Акопян помог ему встать. Зашипел компрессор, откачивая воздух. Миутов обернулся и отдал им честь. Трясущимися руками они повторили. Миутов отвалил люк наружу. Они вышли на Луну, которая превратилась в Старуху. #писатьбольшенекому#retrosovietwave