Post #9361

30 лет назад, 28 января 1996 года, скончался русский поэт и лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года Иосиф Бродский В России смерть великого поэта всегда становится концом большой эпохи. С Пушкиным умер русский ампир — гармония, ещё не порушенная славянофильством и западничеством. С Блоком закончился петербургский период русской истории, с Ахматовой — советская культура, из Петербурга выросшая. Ахматова считала себя последней. Она писала: «И казалось, что после конца//Никогда ничего не бывает.//Кто же бродит там у крыльца//И по имени нас окликает?» Как Вознесенский и Евтушенко, с одной стороны, или Рейн и Кушнер, с другой, Бродский пришел «после конца», но в отличие от всех своих современников сразу осознал это. Он не рвался в новые дали, как это было повсеместно принято в начале 60-х. Он стал бродить у крыльца и окликать ушедших по имени. Его поэзию принято делить на периоды, противопоставляя «непосредственную» раннюю лирику — «поздней» культурологической. Это — наивно. Он с самого начала, с первых же строк, с «Рождественского романса» стал собирать и музеифицировать останки. Его поэзия — это растянутая на несколько томов грандиозная выставка экспонатов культуры, своего рода музей мадам Тюссо, в котором мертвецы стоят в обнимку с особняками. Его отъезд из России, как известно, был вынужденным, но со временем стало понятно, что советская власть ничуть не определила, скорее исполнила волю поэта. Он уже все каталогизировал в России и поехал собирать камни Европы — в Рим и Византию. «Ни страны, ни погоста//Не хочу выбирать.//На Васильевский остров//Я приду умирать» — это знаменитое пророчество лишь кажется несбывшимся. Конечно, оно осуществилось, в том смысле, что Васильевский остров для Бродского менее всего топографическая дата, а смерть Петербурга как свою собственную он описывал десятки раз. И возвращаться ему было некуда и незачем. Он был последним русским поэтом, для которого поэзия и культура были абсолютно тождественны, и первым, кто сделал из этого свою тему. И в одном ряду с Тютчевым, Блоком, Мандельштамом и Ахматовой из всех поэтов «после конца» оказался только он — потому что сам себя туда поставил. «Коммерсантъ daily», 30 января 1996 года