Post #10831

Записки с передовой. "Мой позывной Мирон" Солдат — не циник. Солдат — реалист. Они возвращаются с войны. Оттуда, где смерть — не абстракция, не философская категория, не сюжет фильма. Где смерть — быт. Повседневность. Как утренний кофе, как чистка зубов. Это постепенное отмирание души. Слой за слоем. Как мороз, который обжигает кожу, пока она не становится нечувствительной. Ты перестаёшь чувствовать боль утраты. Ты вообще в большинстве случаев становишься бесстрастным. И вот они здесь. В мирной жизни. Где люди боятся пауков, переживают из-за седины, плачут на похоронах 80-летних бабушек. И смотрят на этих вернувшихся с недоумением: «Как можно так просто относиться к смерти? Он такой циничный. Такой черствый и бездушный, война его испортила. Разве это нормально?» Нет, это не нормально. Это — следствие. Рана. Как шрам. Как хроническая болезнь. Как приговор. Потому что смерть становится обыденностью. Представьте: вы живёте в доме, где каждый день умирает кто-то. Сначала вы плачете. Потом — просто вздыхаете. Потом — констатируете факт. Потом — продолжаете жить. Потому что иначе нельзя. На войне именно так. Смерть — не событие. Смерть — фон. Фон, на котором разворачивается драма под названием «выживание». Потому что на войне роскошь — не бриллианты, не яхты, не виллы. Роскошь — это позволить себе чувства. Пример, который объясняет всё. Он приехал в отпуск. А на днях у его соседа умерла собака. Старый пёс, 15 лет. Сосед рыдает. Весь подъезд сочувствует. А он говорит: «Ну, пожил пёс. Причем, отлично пожил». Сосед смотрит на него с ненавистью: «Бессердечный! Циник!» А он не может объяснить. Не может сказать, что он собирал погибших в мешки для трупов, точнее то, что от них осталось после прилета танкового снаряда, и отправлял их в тыл. Молодых ребят двадцати-двадцати пяти лет от роду. А потом снова продолжал выживать. Потому что нельзя позволять себе расслабляться, давать волю эмоциям. Ты можешь стать следующим в любой момент. Как после этого плакать над собакой? Для него смерть собаки — естественный конец. Роскошь дожить. Привилегия умереть своей смертью, в тепле и заботе. Для его соседа смерть собаки — конец света. Потому что это самое страшное, что он видел в жизни. Вот и всё непонимание. Разный опыт. Разная шкала ценностей. Разная мера горя. Мирные люди измеряют горе интенсивностью. Чем сильнее плачешь — тем больше любил. Чем громче кричишь — тем больнее потеря. Военные измеряют горе количеством. Одна смерть — это потеря. Сто — трагедия. Тысяча — статистика. И это не цинизм. Это — защита психики. Потому что, если ты будешь чувствовать каждую смерть так, как чувствуют мирные люди смерть собаки, ты сойдёшь с ума на второй день. Представьте: вы работаете на скорой помощи. Каждый день видите смерть. Сначала вы плачете над каждым пациентом. Через месяц — уже нет. Через год — вы констатируете факт и идёте дальше. Это не значит, что вы бесчувственный. Это значит, что вы научились выживать в профессии. Война — та же профессия. Только ставки выше. И цена ошибки — не выговор, а смерть. Почему мирные не понимают? Обычные люди живут в реальности, где смерть — исключение. Она приходит редко. Неожиданно. Трагично. Её оплакивают. Её помнят. Её боятся. Военные живут в реальности, где смерть — правило. Она приходит часто. Ожидаемо. Рутинно. Её констатируют. Её забывают. Её принимают. И когда эти две реальности сталкиваются — происходит короткое замыкание. Гражданский человек человек видит: солдат не плачет на похоронах деда. Думает: «Бессердечный!» А солдат думает: «Дед прожил 75 лет. Дети. Внуки. Умер во сне в своей постели. А у меня на глазах троих буквально разорвало на куски. Как я могу плакать над естественной смертью, когда внутри похоронены десятки неестественной?» Разговор идет на разных языках. На языке жизни и на языке выживания. продолжение ниже⬇️