Post #670

Человек, стоящий напротив меня, видимо, питающий такую же необъяснимую страсть к путешествию непременно в «месте сгиба» трамвая, стоя на вращающемся при поворотах диске и опираясь спиной о гармошку из плотной резины, – этот человек говорит по телефону по-чешски, и всякий раз, когда ему дают слово, я отрываюсь от чтения, чтобы применить свое знание двух славянских языков и испытать силу этой суммы. Но я не понимаю ничего, кроме отдельных слов с общеславянскими корнями вроде слова «написал». Моя мать провела в Чехословакии несколько лет своей юности, она ненавидела своих родителей за украденную жизнь, за одиночество, наступившее в полном отрыве от друзей из Дворца Пионеров, и потому вернулась в Москву, как только ей исполнилось шестнадцать. Она до сих пор помнит что-то из уроков чешского, и в наших разговорах мы частенько перекидываемся обычными повседневными фразами на чешском и польском, которые порой превращаются в ребусы, не разрешимые без подсказки. От чтения книги меня отрывает слегка надменный (вероятно, от власти предсказывать будущее на этой линии) голос диктора, объявляющий мою остановку. Я выуживаю из еще не прочитанных страниц свою закладку, состоящую из двух частей: карточки моей любимой кофейни (в каком-то смысле это продовольственная карточка) и номерка А209, взятого на почте. На номерке, напечатанном на квадратике чековой бумаги, ручкой написано два слова: «Eliza wtorek». Этот номерок служил мне напоминанием о моем долге в двадцать два злотых перед некоторой пани по имени Элиза, работавшей на почте и возвращавшейся к своим обязанностям во вторник. Дело в том, что из-за географического казуса и существования на карте двух Минсков, одного – в Польше, а другого – в Беларуси, я заплатил за отправленное письмо цену в три раза меньшую, чем обычно платят за заграничную пересылку первым классом. Когда Элиза сообразила, что не взяла с меня всей суммы, она, как порядочный человек, заплатила остаток из своего кармана, и отправила письмо по нужному адресу. Во вторник я вернулся, чтобы отдать ей долг, и мы были благодарны друг другу, как могут быть благодарны два честных и порядочных человека. Теперь же этот номерок, исполнявший роль векселя, утратил свое значение. Как закладка мне больше подходила карточка из плотной бумаги, а потому, когда диктор объявил мне, что пора выходить, я смял вторую бумажку в кулаке. Последней моей мыслью, перед тем как я вышел из трамвая, было: «А ведь теперь ни одна живая душа не свете не сможет разгадать, кто такая эта Элиза, и почему ей сопутствует именно этот день недели. Впрочем, вероятно, никому и не будет до этого дела. А значит, эта история сейчас навсегда уходит в небытие вместе с хрустом сминаемой бумажки, который станет последним свидетельством этого происшествия».