Намери подобно съдържание

Посмотрел, наконец, Cyberpunk: Edgerunners. Ну такое, очень подростково. Всякие издания понаставили ему высоких оценок, а я вот не впечатлился. Сюжет и персонажи очень простые, без глубины, но при этом всё слишком гипертрофировано: если у кого-то проблема, то исключительно уровня "он умирает или умрёт". Если конфликт, то сражение с кровью и расчленёнкой. Если оружие, то супер-пупер технология, позволяющая в одиночку разгромить армию. Даже романтическая линия катит лет на 14, что очень забавно для мультика с рейтингом 18+. Тот же Arcane во всём лучше: и персонажи глубже, и сюжет не такой примитивный, и картинка техничнее. Хотя, учитывая сроки (и, вероятно, стоимость) производства, сравнивать не слишком честно. Но не скажу, что прям хотелось бросить или заставлял себя досматривать. Нормально, местами интересно. Может только последнюю серию заставлял, т.к. совсем уже трэш, и примерно было понятно, что случится. Мир у CDPR всё-таки довольно неплохой получился, даром что в игре его не смогли хорошо использовать. Некоторые звуки из игры во мне прям отозвались воспоминаниями, всё-таки я в ней несколько недель провёл. Но в целом нормальных пасхалок именно на сюжет и персонажей игры почти нет. Видел что в игру добавили приблуду как у героя мультика (хотя работает она ожидаемо в разы скучнее). Но возвращаться пока не хочется. Сомневаюсь, что там исправили стрельбу и другие моменты. Может быть на пенсии перепройду. #fiction#games

Если однажды летней ночью историк… Перефразируя Ахматову, «Тихий Дон» написал не Шолохов, а какой-то другой алкаш. Для русской культуры книга это третьстепенная, тем паче что Шолохов, Нобелевский лауреат, кроме нее не прославился ничем. Любопытны воспоминания Аксенова о том, как на какой-то маститой литературной конференции Шолохов так нажрался, что его пришлось вести под руки. Точно так же и иконы Рублева написал не Рублев, а Грабарь (статьи об Андрее Рублеве еще нет в первой редакции Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона). Особенность человеческого сознания в том, что нам недоступен аподиктический способ отличить литературный персонаж от реального человека из прошлого (Билитис Пьера Луиса, Томас Роули-Чаттертон, поручик Киже, Дерзельбе из рассказа Кржижановского). Дело в бессознательном убеждении, что где-то есть Ученый, который держит в голове сто миллионов акторов мировой культуры от Конфуция и Лао-Цзы до персонажей новейшей фанфик-литературы и членов Политбюро. В реальности же такой чел максимум будет додиком, заучившим наизусть Большую Советскую энциклопедию и валящимся с пинка вроде «каково происхождение заместителя МИД СССР Василия Кузнецова». Нам кажется, что все эти Конфуции, Рублевы, Грабари и Кузнецовы — это какие-то реальные люди с реальными биографиями; на самом деле из перечисленных это можно сказать разве что про Грабаря. #fiction#концепты

Автора канала давно интересовало удивительное свойство текста воздействовать на читателя не напрямую, вызывая впечатление того, что не дано на словесном уровне в явной форме. Как выяснилось, у этого явления есть название и концептуальная программа. По аналогии с анаграммами Соссюра, всю жизнь искавшего в ведических гимнах и римских стихах ни много ни мало имя Бога, Мишель Риффатер в своей работе «Semiotics of poetry» выдвинул идею гипограмм. Гипограммы — это семантические анаграммы, минимальными единицами членения которых выступают не звуки или графемы, а отдельные слова, идеи или целые предложения. Располагается вся эта музыка, если говорить в терминах речевых актов, на границе иллокутивного и перлокутивного уровней высказывания (у Риффатера речь не о речи, а о тексте, ну да Бог с ним). Главное, что отмечает Риффатер — механизм воздействия на читателя заключается не в отдельных словах, образах, метафорах и т.д., а в производстве текстом систем(ы) повторов и отсылок. Лучше всего это видно на примере романа «Жалюзи» Роб-Грийе, где болезненно монотонное описание деталей, попадающихся на глаза главному герою (тень от столба, лед для шампанского, раздавленная мириапода), представляет собой интроспекцию внутреннего мира человека, сжигаемого чувством ревности*. Другой известный пример — «Госпожа Бовари»: по словам Флобера, в этом романе ему было важно только одно — передать цвет плесени. Текст — это хорошо, а что читатель? Каковы механизм и топика акта восприятия гипограмм? Основная гипотеза такова: системы повторов, репрезентирующие гипограмму, внимаются и затем складываются в единый образ ничем иным, как умом ума из несохранившегося трактата Ильи Зданевича. Умнейте. *Именно это имел в виду Набоков, когда отказывал Роб-Грийе в декларируемом им самим антипсихологизме, отмечая, что «смена регистров, взаимопроникновение последовательных впечатлений и все прочее [в его творчестве] относится, конечно, к области психологии — психологии в лучшем смысле этого слова». #концепты#fiction

Русскому изданию романа «Тень тела кучера» предпослана интригующая фраза: «единственное произведение немецкого структурализма». До этого с подобным описанием мне доводилось сталкиваться только в связи с «Геометрическим деревенским романом» Герта Йонке, однако вышел он десятью годами позже, да и немецкая и австрийская культуры — все же разные явления. Если вы зададитесь вопросом «что такое структурализм», то с удивлением увидите вокруг себя хоровод… Ладно, тут все не так печально, однако однозначного ответа на этот вопрос все равно нет. Чаще всего с. объясняют как убеждение в том, что в основе всего (правда, непонятно, имеет это «всё» онтологический или гносеологический характер) лежит структура, каждый элемент который находится в определенном отношении с другими элементами. Другой распространённый вариант — «люди мыслят бинарными оппозициями»*. Им и займемся. Исторически первым примером такой бинарной оппозиции является оппозиция между языком и речью. В терминах базовых операций интеллекта можно сказать, что интеллект работает со значением (в науке) либо со смыслом (так и хочется написать «в философии», но философия работает и с тем, и с другим модусом интеллекта; написать в «поэзии» — значит, излишне с одной стороны сузить, а с другой — расширить ее понятие. Пусть пока повисит в воздухе**). В реализме означаемое устроено денотативно: это набор аудиовизуальных образов, который в идеале бы не читать, а созерцать в виде фильма или сериала. В модернизме — десигнативно (предложения вроде «тем не менее все это казалось вздором, могло быть и такое, что всю эту схожесть он себе просто вообразил; когда он сейчас думал о Руцене, то приходилось самому себе признаться, что образ ее целиком и полностью развеялся, что он наверняка не узнал бы ее на улице и что он просто пытается увидеть ее через маску и внешнее впечатление, которое на него произвел тот молодой человек» работают с той частью воображения, которая скорее про осмысление, а не про созерцание) По такой логике, структуралистская литература — это литература, отметившая зазор между формой и содержанием (речью и языком, означающим и означаемым, значением и смыслом), и пафос ее в том, что в конечном счете денотат дан нам только через десигнатчеловек есть мера всех вещей. Первым примером структуралистского романа в мировой литературе я бы назвал «Город Эн» Добычина, благо что в силу логоцентризма русской культуры с такими вещами мы зачастую обгоняем другие великие культуры на десять-двадцать лет*** («Дар» в этой оптике будет правильнее рассматривать как великий постмодернистский роман, а Бесконечный тупик — как метамодернистский). Хронологически следующая за «Городом Эн» «Ревность» Роб-Грийе (при желании вместо нее можно взять «Ластики» или «Соглядатай», но она представляется более последовательной в использовании формального приема) вышла спустя более чем двадцать лет! Разумеется, возможны и другие интерпретации «Der Schatten des Körpers des Kutschers»; одна из них предложена переводчиком на клапане обложки: А где ж, ты думал, находится Ад, Где ж еще быть ему! * В оригинале у Леви-Стросса «бинарные оппозиции мыслят людьми». ** Роман-отчет Клода Симона «Приглашение» состоит из очень длинных предложений, в которых в скобках встречаются более короткие (но тоже длинные); пару раз там мелькают фрагменты а-ля «(заполнить)». *** В принципе, всё это размышление началось с рассуждения о том, что в начале XX века великих культур было пять (французская, английская, русская, немецкая и австро-венгерская); критерием великой культуры было предложено наличие Великого национального модернистского романа: во Франции это «В поисках за утраченным»; в Англии — «Улисс», в России — «Петербург» и «Дар», в Германии — «Река без берегов», в Австро-Венгрии — «Человек без свойств». (В Америке таким великим модернистским романом стала «Радуга тяготения», американцы в целом не любят толстые книги и сильно тормозят с трендами: их великий постмодернистский роман — это Бесконечный прикол, хотя он с понтом, что уже начался метамодерн). #концепты#fiction

Беккет неоднократно признавался, что написал en attendant Godot для того, чтобы был формальный повод получить Нобелевскую премию (выданную за British and Irish anti-apartheid movements; еще он донатил… Черным пантерам. Внезапный мув, а?), а так-то пьеса дрянь. Еще одним прямым его высказыванием на тему абсурдности исторического процесса стала короткая пьеса «Катастрофа», посвященная Вацлаву Гавелу. Представление истории в виде набора бессвязных и неумопостижимых событий служит замыливанию разговора о конкретных лицах и документах: — Реализация плана Ред? Разрешите приступить к выполнению? — Приступайте. — Есть! Ужас Второй Мировой необъясним... Бергсонианско-ницшеанское воспевание витальности привело к фашизму и культу расы... Неподвластный человеку Рок, энтропия, понимаете ли, хавос. Беккет буквально формулирует этот принцип в своем дневнике: Мне одинаково неинтересно и унифицировать хаос исторических событий, и делать более «ясным» хаос индивидуальный, а тем паче антропоморфизировать вне-человеческие условия (inhuman necessities), провоцируя тот самый хаос. Мне нужны соломинки, обломки etc., имена, даты, рождения и смерти, потому что это все, что я могу знать. Мейер говорит, что предшествующее важнее, чем грядущее, а причины важнее следствий, равно как и вообще любых форм оппозиции им. Я говорю, что и концепция предшествования, и причины представляют собой вне-человеческий (inhuman) и неумопостижимый механизм, и осмеливаюсь задаться вопросом, какого рода аппетит может быть утолен современным вариантом анимизма, суть которого заключается в рационализации причины и следствия. Рационализм есть последняя форма анимизма. Чистая же непоследовательность времен, людей и мест хотя бы забавна. Как говорится, я вас услышал. #люди_и_ложи#fiction

"A Change of Heart" Describe a bitter, solitary individual experiencing an unexpected act of kindness. How does this change their perspective on life? Example: The moonlight seeped into his musty attic room, amplifying his loneliness. His heart, a stone locket filled with past resentments, was hardened further in the cold December night. At dawn, when the neighborhood kids snuck in to leave a Christmas present by his door, he discovered a warmth spreading through his chest he had long forgotten - the heart melting warmth of love and gratitude. #CreativeWriting#Fiction#Poetry Sharing is caring 🔥@WritersCafe

- Вы знаете, в свете этого в «Приглашении» вам удалось создать необыкновенную гармонию.После «Дороги во Фландрию», которая, кстати, в русском переводе почему-то стала «Дорогами Фландрии»... - Почему?! Разве по-русски нельзя сказать «Дорога во Фландрию»? - Конечно, можно. Трудно сказать, почему переводчики или, может быть, издательство посчитали нужным так изменить заглавие. Думаю, переводчице (она там одна) просто были памятны «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», посвященные схожей теме. #fun_fact#fiction

— Знаешь, почему «1984» так называется? — Ну типа хотел назвать «1948», но цензура не пропустила. — Не-е-ет, фишка в том, что в первом издании название не цифрами, а «Nineteen Eighty-Four». На этом моменте вспомнил про «1985» Берджеса (дурная в целом книга, хотя задумка интересная): в ней он пишет, что «1984» по сути комична, в ее мире часы бьют тринадцать раз, что абсурдно, «поскольку слух разумного человека не способен воспринять больше двенадцати ударов». Nineteen Eighty-Four — это 19:84, по нашему времени — 20:24. #fun_fact#fiction

Внезапно понял, что Юджин Крабс из мультфильма «Губка Боб» — это реминисценция социалиста Юджина Дебса, совести рабочего класса. Русскому читателю он может быть известен как человек, эпитафия которому использована в качестве эпиграфа к роману Курта Воннегута «Фокус-покус». #fun_fact#fiction

В первой серии нового сезона Stranger Things показывают баскетбольный матч, идущий параллельно с партией в настольную игру. Монтаж специально сделан такой, чтобы сопоставить эти две вещи: вот и там и там атака, а вот и там и там игроки в напряжении из-за сложностей, а вот им нужен командный дух итд. Игрок пафосно берет мяч / игрок пафосно берет кубик d20. Несколькими сценами ранее лидер движения настольщиков подшучивает над баскетболистами в стиле: "Вы задроты и занимаетесь какой-то ерундой, а мы вот реально интересными вещами". Да, именно так, настольщик говорит это баскетболисту, а не наоборот, как можно было подумать. Мысль о том, что гики и ботаники это новые популярные люди была раскрыта ещё 10 лет назад в фильме 21 Jump Street (который у нас к сожалению довольно глупо перевели как "Мачо и ботан"). Устарел классический стереотип американской школы — популярный спортивный парень, который играет в футбол или баскетбол, любимец девушек, не слишком умный интеллектуально и со скверным характером противопоставляется главному герою: умному, но несколько асоциальному ботанику. В фильме есть эпизод, когда герой говорит другу надеть рюкзак обеими лямками, как носят гики, потому что одной — как носили спортивные "хулиганы" — уже не модно и моветон. Герои Stranger Things размышляют об этом в первой серии: давайте, мол, перестанем быть задротами и начнем тусить с крутыми. Но в их реальности это выглядит не слишком правдоподобно. Эти парни и без того успешны, уверены в себе, обладают хорошим чувством юмора, над ними никто не стебется, у них есть девушки (одна из которых дважды спасла мир, чем не перестает хвастаться её парень). Не слишком веришь, что для них есть хоть какой-то резон стремиться в тусовки к простым и одномерным спортсменам-красавчикам. В Sex Education похожая тема: главный герой и внешне и по характеру откровенный ботаник, что не мешает ему ни иметь друзей, ни пользоваться уважением, ни даже влюбить в себя девушку из тусовки "популярных" пафосных чик. В фильме Wish I Was Here бородатый нерд создаёт себе костюм-скафандр для посещения комикс-конвента. Поначалу этот персонаж кажется тем, у кого вообще не бывает отношений в привычном нам смысле: слишком увлечённым какими-то "несерьёзными", "детскими" вещами, удалёнными от "настоящей реальной жизни". Его соседка — симпатичная девушка — приходит жаловаться на шум, и оказывается, что она тоже фанатка комиксов, тоже косплеер, у них завязываются отношения, один идут на конвент вместе. Это всё не выдумка. Киберспорт собирает стадионы, а стримеры и блогеры — новые звёзды. Теория Большого Взрыва долгое время была самым популярным сериалом в США. Абсолютные мировые топы по сборам в кино берут комиксы про супергероев. Рынок настольных игр взлетает в небеса, и давно вышел далеко за пределы каких-то банальных вещей вроде "Монополии", а тематические каналы на Ютубе ведут взрослые дядьки с семьями и детьми. Гик-культура больше не нишевая, теперь это просто культура. Я кидаю d20 и прохожу проверку на публикацию поста. #hobby#fiction

Жизнь главного героя романа Филипа Рта «Обычный человек» суммируется фразой Берроуза «еврею одно подавай — отодрать христианскую девушку в жопу». Филип Рот — главный писатель современной Америки (ныне покойный), лауреат пулитцеровской-букеровской, до конца своей жизни не покидавший топ претендентов на Нобелевскую премию. Когда Нобеля по литературе дают еврею, то это как если бы никому не дали общечеловеческое, но с важным исключением: американские евреи = американцы. Романы Рота — тщательно выверенная postmodern autofiction literature, которую он штамповал по штуке в год, унылая, как жвачка. Похоже, мир той словесности уходит в прошлое, освобождая дорогу телеграм-каналам эпохи смены режима искусства по Рансьеру с репрезентативного на эстетический. Инда еще побредем. #концепты#fiction#french_practice

О современной шведской литературе: Дебютный роман Никласа Лундквиста «Дом престарелых в Верхней Долине Каге» (Äldreomsorgen i Övre Kågedalen, 1992), изданный под псевдонимом Никанор Тератологен. Шведские критики для краткости зовут метод Лундквиста «гиперболическим реализмом», на самом деле это такой садо-мазо-гомо-педо-геронтофильский текст, на протяжении которого 11-летний Хельге Лунд Хольм совокупляется (что мы конечно же осуждаем) со своим дедом – стариком в фуражке НКВД. Фрагменты романа: «Я Саргон Великий, а ты Лугальзагези, – сказал он, когда надел на меня собачий намордник. – Ад это другие, – утверждал дедушка. Это единственное, что он понял у Сартра, которого во всех остальных случаях ненавидел и именовал выссанным сперматозоидом. Он сменил пластинку и рассказал о шахматной партии между Моисеем Урицким и Н.А. Френкелем, которые после ничьей занялись петтингом. Потом он подверг жесточайшему сомнению технику и надавил на ЛК-мышцу в диафрагме для достижения сухого оргазма». Издатель книги, Карл-Майкл Эденборг, написал диссертацию об истории алхимии в Швеции в эпоху Просвещения; за неё он был награждён премией Парацельса. #люди_и_ложи#шведы#fiction