Маргиналии на пальмовых мыслях. Ressurected

Почему я перестал быть буддистом, часть 3. Все современные споры буддистов не заключаются в спорах о бытии, о морали, этике и эстетике, они заключаются в лингвистически-филологических спорах и о спорах а-ля аналитическая философия о природе того или иного термина. + Очень много малопонятных терминов на санскрите, что сильно усложняет изучение, если не знать санскрита.

⚡️Коллеги, доброе утро! А вы тоже идёте в личные сообщения ко всем отписчикам, дабы выяснить, что послужило последней каплей, и по возможности вернуть их обратно в канал? 🌟𝖇𝖊𝖛𝖟𝖎𝖆𝖓𝖘𝖙𝖛𝖔 🌟

Девочки, рекомендуем канал про отношения. Его ведёт мужчина в формате без лица — поэтому пишет жестко и честно. Это как подслушать мужской разговор о женщинах за бутылкой виски. Услышите то, о чем не скажет ни один мужик глядя в глаза. Почитайте: южная луна

https://t.me/nerds/17236?comment=1394636 Господа, наставьте лайков.

Вечная классика!

Этот переход от психологического опыта к метафизическому утверждению характерен для многих внепророческих традиций. Как Платон не изобретал идеи, а систематизировал орфико-пифагорейские интуиции, так и буддийские мыслители оформили созерцательный аскетизм в стройный философский нарратив. Проблема не в практике сосредоточения или этической дисциплине, а в том, что локальный опыт отрешения был возведён в ранг космологического закона. Так рождается религия в современном смысле: не как живое предание, а как рационализированная карта реальности, где переживание пустоты становится доказательством пустотности всего бытия. Сегодняшняя популярность буддизма на Западе — явление не случайное, а симптоматическое. Технический модерн создал цивилизацию, которая систематически отрывает человека от ритмов природы, общинной памяти, телесной целостности и трансцендентного призвания. Мы живём в мире суррогатов: виртуальные связи заменяют дружбу, алгоритмы — выбор, комфорт — смысл. В такой среде буддизм предлагает не исцеление, а духовную анестезию. Его адаптированные формы (майндфулнес, светская медитация, «осознанность без этики») идеально комплементарны потребительскому обществу: они не требуют изменения структуры жизни, а лишь меняют отношение к ней. Человек учится «принимать» отчуждение, не стремясь его преодолеть. Это не возвращение к фитре, а её элегантное забвение. Буддизм и современный нигилизм сходятся в одном: оба видят в бытии источник страдания и предлагают путь к «спокойствию» через снижение ожиданий, дистанцирование и внутреннюю эмиграцию. Разница лишь в упаковке: один предлагает научный язык нейробиологии, другой — древние сутры. Функция та же — сделать невыносимое терпимым, не меняя его природы. Как отмечалось, дуалистический импульс обладает способностью проникать в изначально пророческие традиции и перепрограммировать их изнутри. В иудаизме это проявляется в поздней каббалистической онтологии, где творение иногда трактуется как «сокрытие» или «разрыв», а спасение — как восстановление первоначального единства через эзотерическое знание. В христианстве аналогичную функцию исторически выполняли гностицизм и манихейство, а в современности — различные формы «духовного христианства», где плоть, история и материя рассматриваются как препятствия, а не как арену благодати. Буддизм в этом ряду — наиболее радикальная форма: он не просто добавляет дуалистический слой к пророческому ядру, а предлагает альтернативный онтологический фундамент, где спасение равнозначно прекращению человеческого. Именно поэтому он так легко адаптируется к секулярному сознанию: ему не нужно бороться с догматами, достаточно предложить психотехнику, которая делает догматы необязательными. Критика буддизма, изложенная в этой оптике, не отрицает ни глубины его созерцательных практик, ни его этической чувствительности к страданию. Она указывает на метафизический предел: буддизм верно диагностирует болезнь привязанности, но ошибается в онтологическом диагнозе и рецепте. Превращение условности бытия в его порочность, а прекращения — в освобождение, есть не прозрение, а онтологическое бегство. Пророческая традиция предлагает иной путь: не отрицать человеческую природу, а вернуть её к замыслу; не растворять личность, а исцелить её; не уходить из мира, а преображать его изнутри. Страдание в этой перспективе не доказательство иллюзорности бытия, а призыв к возвращению. И вечность здесь — не пустота, в которой гаснет «я», а полнота, в которой «я» наконец находит своё имя, свою меру и своего Адресата.

Почему я перестал быть буддистом, часть 2. Философско-метафизическое обоснование. В основе буддийского мировоззрения лежит радикально иная антропология по сравнению с традицией Откровения. Если пророческое предание утверждает, что человек сотворён намеренно, носит в себе врождённую духовную природу (фитру/образ Божий) и призван к вечному бытию в своём человеческом качестве, то буддизм диагностирует человеческое существование как структурную дисфункцию. Рождение, тело, сознание, привязанность, историчность — всё это воспринимается не как материал для преображения, а как звенья цепи обусловленного страдания (дуккха). Отсюда вытекает принципиальный вектор спасения: не исцеление, а прекращение; не восполнение, а растворение. Идея «я» (атман) объявляется иллюзией, личность — временным конгломератом психофизических процессов, а человеческая природа — не данностью, подлежащей реализации, а ошибкой, подлежащей устранению. В такой оптике человек не может быть «воскрешён человеком», потому что само понятие непрерывной личности считается корнем несвободы. Откровение, напротив, видит в человеческой природе не благословение: конечность, телесность, историчность и способность любить не являются препятствиями к вечности, а её необходимыми носителями. В классической типологии внепророческих метафизик выделяют монизм («всё едино») и дуализм («мироздание расколото»). Буддизм занимает в этой схеме особое положение: это не симметричный дуализм добра и зла, света и тьмы, а асимметричный дуализм бытия и не-бытия, где бытие радикально девальвируется, а не-бытие (нирвана) выступает не как позитивная реальность, а как отсутствие условий для страдания. Даже понятие пустоты (шуньята), часто подаваемое как глубинная полнота, в онтологическом прочтении функционирует как отрицательный предикат: «нет ничего самостоятельного, нет сущности, нет опоры». Если в гностицизме или манихействе сохраняется «искра света», то в зрелом буддизме благое начало либо редуцировано до этического инструментария, либо полностью выведено за скобки онтологии. Мироздание, включая высших богов и тонкие планы, объявляется столь же обусловленным и преходящим, как и земное существование. Таким образом, буддизм можно описать как дуализм, из которого «вычли» положительный полюс, а отрицательный распространили на всё проявленное. Освобождение здесь — не воссоединение с Первоисточником, а выход из игры причинности вообще. Из антропологии и метафизики вытекает сотериологическая программа. Буддийский путь строится на последовательном «снятии» человеческого: отрешение от желаний, деконструкция привязанностей, медитативное растворение границы между субъектом и объектом, прекращение перерождений. Конечная точка — нирвана — описывается не как обожение или вечное общение, а как «угасание», «прекращение», «невозникновение». В пророческой традиции спасение имеет иную геометрию: оно не отменяет человека, а исполняет его. Страдание не отрицается как иллюзия, но принимается как симптом отчуждения, который преодолевается не выходом из бытия, а возвращением к его Источнику. Воскресение, а не растворение; преображение плоти, а не отказ от неё; вечная личность, а не безличное сознание. Буддийская сотериология, при всей её психологической точности в диагностике привязанностей, в конечном счёте предлагает онтологический эскапизм: мир не исправляется, он покидается. Важно отметить, как формировался буддийский дискурс. Изначально это была практика аскетического созерцания, направленная на прекращение внутренних страданий. Однако в процессе систематизации (начиная с Абхидхармы и достигая апогея в мадхьямаке Нагарджуны) эмпирические интуиции отшельников были экстраполированы в универсальную онтологию. «Я не нахожу устойчивого „я“ в медитации» превращается в «„я“ не существует». «Всё обусловлено и преходяще» становится «всё пусто и лишено собственной природы».

Почему я перестал быть буддистом? Причин несколько. Первая - когда мне было очень плохо, ни один буддистик, т.н "ваджрный брат",мне не помог, так как все ложное благочестие на примере практики очень быстро ломается и представляет свою истинную форму трухлявого пня. Я продолжаю общаться с буддистами, но сам я не состою в буддийских организациях, не хожу на буддийские служения и не отношу себя к нему. Кроме первого пункта, есть ещё несколько, разной степени глубины. Вторая - 90% буддистов, с которыми я сталкивался и в жизни и в Сети из себя представляют на бумаге и в заявлениях аполитов, но на деле, все они кондовые либералы в худшем смысле этого слова (лакеи). Третья - буддизм не несёт творческого посыла, в отличии от христианства, к которому я больше всего подхожу в последнее время. Хоть я и холист, но для меня фигура Христа дала как раз понимание о творческом ритме Бытия, а буддизм как раз собирается остановить этот ритм Бытия. Четвертая - буддизм перестал мне быть приятным эстетически, так как мне гораздо ближе эстетика того же христианства и эстетика шиитского ислама. Пятое и самое важное для меня - буддизм убирает все светлое из учения, оставляя понимание мира как бесконечный поток страданий, грязи и ужаса, а все приятные моменты это ничтожные проблески в кромешном мраке. Это дуализм, который ушел в абсолютно темный монизм. Я до сих пор изучаю буддизм как объект исследования, изучаю буддийское искусство и т.д, так как это огромный пласт культуры для Азии и без него невозможно понимать культуры, которыми я занимаюсь, как искусствовед, востоковед, индолог и писатель.

Лучший мем, который я делал

Мне дали 25$ за текст про Засратку, а чего добился сам Засратка? Риторический вопрос!

"время это цепь, где всякое предыдущее звено связано с последующим" - каббала