Post #590

Томас Манн об отличии религиозного и социального: «Чего хочет всякое Просвещение, что старое, что новое, что наиновейшее? В общем и целом – счастья! Знаменитого «наибольшего счастья для наибольшего числа людей». Тут социальный эвдемонизм, мораль пользы, учение об «истинной выгоде» человека. Больше-то всё-таки ничего. Но что такое счастье? Этого не знает никто, никто не в состоянии дать определение счастья, которое приняли бы все. Счастье есть нечто в высшей степени относительное и личное; оно «в вас» есть или же его в вас нет, но что оно может поступить извне, сомнительно. Весьма сомнительно, что социальные условия могут способствовать или препятствовать наступлению счастья, что социальный прогресс увеличил на земле сумму счастья. Разве в гетто не было счастья? Убеждён, какое-то счастье там было. Разве в ссыльной Сибири нет счастья? Я всегда считал «мёртвый дом» формой жизни, ей-богу, формой жизни в том смысле, в каком европейский исправительный дом, да и казарма ею не являются; сам Достоевский, несомненно, воспринимал его именно так, ибо ни во время претерпевания этой формы жизни, ни позже у него не вырвалось ни единого слова жалобы или недовольства; когда ему потом говорили о «страданиях», он раздражался. «Какие страдания!» – резко обрывал он и принимался шутить о совершенно посторонних вещах; об этом рассказывает Страхов… Повторяю, форма жизни, а всякая хоть как-то возможная для человека форма жизни в конце концов есть нечто приемлемое, её наполняет жизнь, какова она есть, в своём смешении, в своей относительности мук и довольства, радостей и терзаний… Безусловно верно, что уже одна такая мысль есть роскошь, создаваемая исключительно социальным благоденствием; что, дабы в человеке появились силы и желание думать подобным образом, в утробе должен наличествовать горячий завтрак. Но разве мы не оскорбим человечество, заявив, будто не только голодающая его часть, будто огромное большинство всех людей под «счастьем» понимает наесться и напиться, или, выражаясь вежливее и научнее, «максимальное пользование экономическими благами»? Оскорбим, вне всяких сомнений. Но отсюда следует, что любая просвещенческая мораль, любое учение об «истинной выгоде» человека, даже если оно изначально крайне духовно, даже если поначалу считает истинно полезной для человека «жизнь в Боге», придя к власти, овладев умонастроениями толпы, непременно в той же мере деградирует, то есть материализуется, индустриализуется и раздухотворяется, и что, с другой стороны, непременно будут возрастать ненасытность, недовольство, глупость и безрелигиозность человеческих масс, коими оно овладело. Да, безрелигиозность. Либерализм ошибается, полагая, что способен отделить религию от политики: в долгосрочной перспективе политика внутренняя, то есть социальная политика, без религии невозможна. Ибо человек устроен так, что, утратив метафизическую религию, переносит религиозное в социальное, социальную жизнь возвышает до религиозного таинства, что приводит либо к несовместимому с культурой социальному нытью, либо, поскольку социальный антагонизм неустраним и обетованное счастье никак не наступает, к отчаянию и увековечению распрей за кусок пожирнее. Религиозность отлично сочетается с социальной совестью, с потребностью в социальной чистоплотности. Но начинается религиозность только в тот момент, когда заканчивается переоценка социальной жизни, иными словами, с осознанием, что умиротворённости в социальной сфере не найти; если же эта переоценка господствует в умах и дело доходит до непременного апофеоза социальной жизни, с религиозностью покончено, она улетучивается, оставляя после себя лишь отчаянную распрю». Томас Манн. Размышления аполитичного.