Post #336

Философия была вовсе не всяким систематическим мышлением или διά κρῖσις . Мысль, Логос досократикам открылись как трансцендентная божественная реальность, как молния, пронзающая горизонт сущего, как сакральный опыт проникающего удара иного, как неистовый свет трансценденции, как явление божественного начала, как явление самого Бытия. Гераклиту Логос явил себя в виде божественной молнии, Зевса. Это был прыжок мудреца за пределы самого себя, прыжок через пропасть, инспирированный божественным вмешательством. Ницше в XIX веке, на исходе философии, также акцентировал травматизм логоса: «Я словно ранен стрелой познания, отравленной ядом кураре, видящей все». Рождение в логосе - это боль сродни инициации: нужно встать над уровнем человека, перечеркнуть горизонталь вертикалью. Гераклит описывал опыт нечеловеческого характера логосного прозрения приблизительно так: «Если верить не мне, но логосу, то все едино». Здесь осененный божественным присутствием наблюдатель готов отречься от удостоверенной собственным Я феноменальной картины и передать все полномочия божественному Логосу. В до-платонической Греции философ обретал второе измерение видения: это была способность созерцать сущее в целом, включая его исток, его невидимую простому глазу основу, золотой шар божественной игры, сверкающую ткань божественных одежд. В озарении молнией греки увидели, что «многообразное сущее» ( τό όν, τα πάντα), «существующее все», «наличествующее многое» имеет иную сторону, которую греки обозначили как бытие ( через глагол είναι), ἔν, присущее всему, но не тождественное ничему из сущего, «иное» перпендикулярное «этому». Истина открывается, по Пармениду, если прислушаться не к голосу «мнений» (δόξα), не к собственному голосу, а к зову божественного бытия. Всякое сущее обретает законность и правомерность, если стоит в «несокрытости» бытия, в ἀλήθεια, если опекается бытием. Бытие же, божественное, сакральное, нуминозное, чревато рождением и уничтожением; оно ответственно за всходы сущего и их исчезновение, оно взращивает и срезает сущее, оно призывает к ответу (наказывает) согласно необходимости ( Анаксимандр),так что человеку остается лишь внимать высокой мистерии бытия наполнять и опустошать мир его в истинной мере. Философ призван слагать пеаны в честь этой беспредельной и размеренной одновременно мировой работы громокипящего Бытия. Он должен вслушиваться, улавливать намеки и двигаться в струе Бытия, мистерии рождения и исчезновения мироздания. Он должен петь Бытие, воспевать бытие в его тайной полноте, открывшейся избранному в мистериальном инициатическом опыте. Видение иного трансцендентного измерения, истока сущего, сопровождаемое отчетливой саморефлексией созерцающего, то есть свидетельствованием о том, кто видит, а также о том, кто наблюдает видящего, и называлось философией. Так зарождалась греческая философия. Так выстраивалось ее царственное здание поначалу. Но в этом Начале произошел сбой. Он коренился в нюансах сложнейших отношений сущего и Бытия. Осмыслением этих принципиальных для логосного мышления реальностей занимался также М. Хайдеггер. Именно он увидел нерв западноевропейской философии в отношении сущего к бытию (Bezug) и усмотрел в искажении пропорций в отношениях этих реалий ( в забвении бытия)причину как рождения, взлета и триумфа, так и гибели западной философии. С точки зрения Хайдеггера современная западная философия (а другой он не знает и не признает, как всякий западный человек) лежит в развалинах. Причина упадка, а затем и гибели философии по Хайдеггеру - это ложно выстроенный Bezug, ложно понятое отношение сущего к бытию. Древние пре-сократические мыслители в этом отношении были почти безупречны. Но постепенно пропорции изменились. Может быть, боль инициации и сверкающий шар бытия невыносимы для обычного глаза. И Бытие -сакральное, творящее и уничтожающее, святое и грозное, несущее рождение, жизнь и уничтожение одновременно - было осмыслено уже в платонизме как сущность сущего, идея – είδος, образец, парадигма - παράδειγμα, по подражанию которым сущее должно было существовать.