Post #64

(Не)преодоление фашизма (#2): глас вопиющих в пустыне Стоит сказать несколько слов о тех, кто в самое трудное время всё же пытался раскрыть немцам глаза на их недавнее прошлое. Карл Ясперс стремился убедить сограждан в "правомерности и правдивости" Нюрнбергского процесса: "Национальный позор состоит не в суде, а в том, что к нему привело; в самом факте этого режима и его действий. Сознание национального позора для немца неизбежно. Оно направлено не в ту сторону, если обращено к этому процессу, а не к его истоку". Но эти взгляды не находили опоры. В 1946 г. Ясперс писал: "Мне трудно читать лекции, когда я вижу перед собой враждебные лица. Только после 1937 года я ощущал такое настроение в аудитории, как сегодня". Ясперс сетовал, что в отношении к нему студентов преобладали "пренебрежение и недоверие" - в итоге учёный предпочёл перебраться в Швейцарию. В 1946 г. студенты Эрлангенского университета устроили беспорядки во время выступления широко известного деятеля евангелической церкви пастора Нимёллера. Аудиторию возмутили слова: "В Германии немало причитают по поводу нашей нищеты и нашего голода, но я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил - в церкви или в других аудиториях - об ужасных страданиях, которые мы; немцы, причинили другим народам, о том, что происходило в Польше, об уничтожении населения в России, о 5,6 миллиона убитых евреев". Ханна Арендт, посетив Германию, была поражена масштабами "всеобщего бесчувствия", которое она назвала "бросающимся в глаза симптомом глубоко укоренившегося, упрямого, грубого отказа от оценки происходивших в прошлом событий". В 1953 г. романист Артур Кестлер говорил: "Полная правда не может быть внедрена в сознание нации и наверняка не будет внедрена никогда. Просто потому, что она слишком страшна, когда открыто глянешь в ее лицо". "Наверное, никогда еще не были так велики масштабы равнодушия по отношению к гигантскому итогу страданий, причитаниям страждущих", — писал в 1957 г. Генрих Бёлль. Роман Ремарка "Время жить и время умирать" встретил очень холодный приём. "Некоторые части романа являются неприемлемыми... Из текста должны быть изъяты неправдоподобные для описываемого периода войны характеристики событий и действий отдельных лиц" - речь здесь идёт о сцене, в которых описана расправа солдат Вермахта над советскими гражданскими. С точки зрения издателей это "ошибочные заключения", проистекающие из "недооценки русской опасности". Причину подобных умонастроений лаконичнее всего раскрыл журнал "Der Frontsoldat Erzählt" в статье, критиковавший книгу Ремарка: "Не противоречит ли действительности то, что все мы предстаём сволочами? Ведь в течение пяти лет мы сражались против всего мира, а сегодня нас — на равноправной основе — принимают в Западный союз". Действительно, трудно ожидать от немцев осуждения всей нацистской системы, когда они прекрасно видят, что все винтики этой системы по-прежнему на местах, и что-то как-то никто не спешит с ними бороться. При этом послевоенное немецкое государство, состоя из нацистского человеческого материала, всё же не было нацистским по своему устройству. Даже если бы власти ФРГ захотели реставрировать старые порядки в полной мере - это было невозможно по чисто техническим причинам. Западная Германия не обладала полным суверенитетом, и вынуждена была считаться с общественным мнением других кап. стран. Приходилось иметь ввиду и ГДР: восточные немцы задавали стандарт, которому приходилось соответствовать (хоть и скрежеща зубами). Чтобы было понятнее, о чём идёт речь: западногерманские власти не построили ни одного мемориального комплекса в память о жертвах лагерей, пока в ГДР не открылся мемориал Бухенвальда. Социализм и здесь оказался впереди: ему принадлежит не только победа над фашизмом, но и первенство в деле сохранения памяти о его жертвах. В ФРГ местные власти вообще пытались отдать бывшую территорию Дахау под застройку - но не получилось, не фартануло. Новость об этом возмутила французское общественное мнение (немецкие власти объявили протесты происками коммунистов, но назад всё же отыграли).