Литературное оборзение

он сел за то что вывел капитал никто не понял стал ли он богаче но точно он счастливее не стал сначала посидел на дальней даче потом за ним приехал капитан и рота автоматчиков в придачу огромный дом был полон барахла что удлиняет обыски и опись и виза вроде в паспорте была семья давно освоилась в европе и только он как раненый тюлень отказывался верить в эту хрень в другое время был бы счетовод работал бы на промысле в артели сначала язва мучила живот потом когда казенное надели кажись затяжелела голова и он забыл не цифры но слова а там замкад исполненный сырья и адвокат ленивая свинья и раздражают вспышки фотокамер без разницы где койка и скамья как забывают русский сыновья другими набухая языками он сел за то что вывел интеграл за то что с ними равного играл а лобную когда сдавило долю он вспоминал каникулы в горах а там на удивление не страх ни зла ни сожаления ни боли Демьян Кудрявцев

Словно уши, плавно качались полы у промокшей шляпы – печальный слоник, на трубе играя, глядел на волны. И садились чайки на крайний столик. Эти просто пили, а те – кричали, и фонарь горел, не фонарь – фонарик. Он играл на чёрном, как смерть, причале – выдувал луну, как воздушный шарик. И казалось – было такое чувство – он уйдёт оттуда – исчезнет море, пароходик, чайки – так станет грустно, и глотнешь не пива уже, а горя. Потому и лез, и совал купюры, – чтоб играл, покуда сердца горели: «Для того придурка, для этой дуры, для меня, мой нежный, на самом деле». Борис Рыжий (1974 – 2001)

женщины, которых я изнасиловал, которым помогал блевать в шатающийся унитаз куда они уходят зачем зато представители полиции с переговорными устройствами с форсированными автомашинами с прожектором на радиаторе возникают слишком часто почему они так назойливы зачем разумеется я виновен незаконно обмениваю слова арестуйте не дам показаний зачем любимая единственная лучшая ты сохранилась не спилась не вышла замуж не участвуешь в демографическом взрыве нет адреса нет телефона на мокрый тротуар упадают снежинки зачем Сергей Чудаков

Жизнь, жизнь I Предчувствиям не верю, и примет Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда Я не бегу. На свете смерти нет: Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо Бояться смерти ни в семнадцать лет, Ни в семьдесят. Есть только явь и свет, Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. Мы все уже на берегу морском, И я из тех, кто выбирает сети, Когда идет бессмертье косяком. II Живите в доме — и не рухнет дом. Я вызову любое из столетий, Войду в него и дом построю в нем. Вот почему со мною ваши дети И жены ваши за одним столом, - А стол один и прадеду и внуку: Грядущее свершается сейчас, И если я приподымаю руку, Все пять лучей останутся у вас. Я каждый день минувшего, как крепью, Ключицами своими подпирал, Измерил время землемерной цепью И сквозь него прошел, как сквозь Урал. III Я век себе по росту подбирал. Мы шли на юг, держали пыль над степью; Бурьян чадил; кузнечик баловал, Подковы трогал усом, и пророчил, И гибелью грозил мне, как монах. Судьбу свою к седлу я приторочил; Я и сейчас в грядущих временах, Как мальчик, привстаю на стременах. Мне моего бессмертия довольно, Чтоб кровь моя из века в век текла. За верный угол ровного тепла Я жизнью заплатил бы своевольно, Когда б ее летучая игла Меня, как нить, по свету не вела. Арсений Тарковский

Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов. И пол под ногами вдруг некстати возьмет да и покачнется. Или, например, стыдливо зардеется — опять же под утро — все тот же самый восток. Ну и начнется, конечно же, новый день, новый день начнется. Ну и что, ну и что, ну и не так уже и страшно наедине, как говорится, с собой Сидеть в ожидании новых чум или семилетних, — в лучшем случае, — боен. И я сам не знаю, куда подевалась вдруг эта самая, эта самая боль. Так что друг мой, друг мой, не верь мне, если я зачем-то скажу тебе, что я очень и очень болен. Лев Рубинштейн.

Минуя свалки, ангелов, помойки, больницы, тюрьмы, кладбища, заводы, купив вина, пришёл я в парк осенний. Сегодня день рожденья моего. Ты жив ещё? Я жив, живу в Дербенте. Мне двадцать два отныне. Это возраст, в котором умер мой великий брат. Вот, взял вина. И на скамейке пью как пьяница последний, без закуски, за тех, кого со мною рядом нет. И за тебя, мой лучший адресат, мой первый друг и, видимо, последний, мешаю три глотка «Киндзмараули» с венозной кровью, с ямбом пятистопным. И сердце трижды — о сосуд скудельный! — не кровью наполняется, а спиртом, и трижды робко гонит белый ямб: киндзмараули — тук — киндзмараули. Борис Рыжий (1974 - 2001)

Поставлю против света недопитый стакан на елочках паркета гуляет таракан. Я в замке иностранном как будто Жанна д'Арк. Система с тараканом домашний зоопарк. Положен по закону простой советский быт ушами к телефону приклеен и прибит. Я вижу в нем препону не стану ждать звонков никто по телефону не скажет Чудаков. Еще на полкуплета литературный ход на елочках паркета встречаю новый год. Пью залпом за Бутырку на скатерти пятно прибавь расход на стирку к расходам на вино. Из этой одиночки задумал я побег. Всего четыре строчки и новогодний снег. Я не возьму напильник я не герой из книг мой трезвый собутыльник лишь в зеркале двойник. Увы законы жанра банальности полны. Спокойной ночи Жанна нас ожидают сны. Сергей Чудаков (1937 – 1997)

* * * мертвецу все к лицу это Родина мне говорила и от статуи прячась безумец об этом твердил по одним утверждениям всё в голове из опилок по другим к ним примешаны силос и адреналин я плевок поплавок таракан забулдыга обмылок а в тираж разойдусь как военных времен властелин ну-ка рота подъем и смятение с привкусом рвоты ротавирус еще никогда никого не щадил вот завелся мотор и усердно вращается ротор проезжая парад площадей безымянных могил вспоминается детство и рой земляники в саду ну-ка здесь тормозни я на станции дальней сойду

Ночная прогулка Мы поедем с тобою на А и на Б мимо цирка и речки, завернутой в медь, где на Трубной, вернее сказать, на Трубе, кто упал, кто пропал, кто остался сидеть. Мимо темной «России», дизайна, такси, мимо мрачных «Известий», где воздух речист, мимо вялотекущей бегущей строки, как предсказанный некогда ленточный глист, разворочена осень торпедами фар, пограничный музей до рассвета не спит. Лепестковыми минами взорван асфальт, и земля до утра под ногами горит. Мимо Герцена — кругом идет голова, мимо Гоголя — встанешь — и некуда сесть. Мимо чаек лихих на Грановского, 2, Огарева, не видно, по-моему — шесть. Мимо всех декабристов, их не сосчитать, мимо народовольцев — и вовсе не счесть. Часто пишется «мост», а читается — «месть», и летит филология к черту с моста. Мимо Пушкина, мимо... куда нас несет? Мимо «Тайных доктрин», мимо крымских татар, Белорусский, Казанский, «Славянский базар»... Вон уже еле слышно сказал комиссар: «Мы еще поглядим, кто скорее умрет...» На вершинах поэзии, словно сугроб, наметает метафора пристальный склон. Интервентская пуля, летящая в лоб, из затылка выходит, как спутник-шпион! Мимо Белых столбов, мимо Красных ворот. Мимо дымных столбов, мимо траурных труб. «Мы еще поглядим, кто скорее умрет». — «А чего там глядеть, если ты уже труп?» Часто пишется «труп», а читается «труд», где один человек разгребает завал, и вчерашнее солнце в носилках несут из подвала в подвал... И вчерашнее солнце в носилках несут. И сегодняшний бред обнажает клыки. Только ты в этом темном раскладе — не туз. Рифмы сбились с пути или вспять потекли. Мимо Трубной и речки, завернутой в медь. Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть. Вдоль железной резьбы по железной резьбе мы поедем на А и на Б. Александр Ерёменко

Пускай, пускай повалит этот снег. Я жил, я был, сражён, горжусь медалью. Когда ещё повалит этот снег? А снег повалит. Я выйду днём с белёсого крыльца увижу маму мёртвую, отца живого, бабушку, сестру, тебя и брата. Прабабушка мне скажет: в том краю, а ты мне скажешь: я тебя люблю, а бабушка: а я не виновата. Когда ещё повалит этот снег? Из всех прорех, из всей моей печали. Я вдруг пойму, что это всё про всех: тебя, меня, него, неё, про всех — и все ключи, которые искали. И я скажу, что я тебя люблю, что я лишь сон, что я лишь сор вчерашний. И жизнь идёт, и дело к декабрю. И я скажу, что я тебя люблю. Но почему же мне теперь так страшно, страшно. 2020 г. Дмитрий Воденников (р. 1968 г.)

Вот и осень — впритык за весной. Набегая волна за волной, Попирая опоры моста, Плещет жидкое время — вода. Мост над шлюзом напрягся, дрожа: Из-под ног выплывает баржа — И срывается вниз за баржой Что когда-то тут звали душой. Убегает река из Москвы С отмененной валютой листвы, А над нею в заморский лимит Клином крик серокрылый летит, А вослед ему хит-отходняк Исполняет в пролете сквозняк. Осень. Срок, не срываясь с опор, Грудь продуть и проветрить простор, И на крыльях минутной мечты Полететь за мосты, где сады, Где вторую неделю подряд Сливоливень и яблокопад, Где сплетенье корней и теней Держит блики счастливейших дней, Где парят в колоннаде стволов Эхо смеха и отсветы слов — И вздохнуть, проводивши мечту, И вдохнуть высоты на мосту, И остыть от дыханья реки, И простить, что опоры крепки. Алексей Дидуров (1948 – 2006)