Post #1141

- Ну-ка стишок? – просят его. – Двинь-ка, друг любезный. Только «Бородина» не надо, надоел уж с ним. И Пушкин «двигает» из «Медного всадника», из «Братьев разбойников» или еще что-нибудь. Настоящей фамилии его никто не помнит, за исключением разве полиции, которой, конечно, должно быть все известно. А «Пушкиным» его прозвали потому, что он знал наизусть много его произведений и любил их произносить. Читал он, впрочем, и из других поэтов: из Некрасова, из Лермонтова, но из Пушкина чаще. Нередко Пушкин декламировал и без чьей-нибудь просьбы, но это тогда, когда его что-нибудь особенно волновало. Тогда он подбирал стихи более или менее подходящие к случаю. Например, увидит он, что городовой не особенно вежливо обращается с выпившим простым человеком, сейчас прибежит в ближайшую пивную или трактир, остановится перед публикой и закричит: - Что же это?.. Что же это?.. Если бедный человек, так его можно и в шею, да?! Разве люди не все одинаковы?.. Не все по образу и подобию?.. Отчего же одного нельзя, а другого можно?.. - Да что ты, Пушкин, что с тобой? В чем дело-то, объясни! – спрашивают его из публики. Пушкин уже стал в позу негодующего оратора и декламирует: «Вот парадный подъезд! По торжественным дням, Одержимый холопским недугом, Целый город с каким-то испугом Подъезжает к заветным дверям…» Декламирует он с чувством и чем дальше, тем громче и громче раздается его негодующий голос. Прислуга или хозяин заведения, обеспокоенные шумом, начинают его унимать: - Пушкин! Здесь нельзя кричать, иди на улицу. Но остановить Пушкина нелегко: он теперь никого и ничего не слышит. Горящий взор устремлен вдаль, правая рука то подымается и кому-то грозит, то опускается на грудь и сжимает ее, как будто стараясь остановить бурно вырывающиеся вздохи. При том же и публика, захваченная его декламацией, вступается за него и просит не трогать. Но вот Пушкин доходит до высочайшей степени пафоса, силы его оставляют, каким-то истошным голосом выкрикивает он: «что тебе эти люди безвестные»… - и падает на стул, рыдая и всхлипывая, как плачут маленькие дети. Окружающие ему сочувствуют и утешают его: - Полно, Пушкин, брось! Поди лучше, выпей стаканчик пива… А другие подымают с полу и кладут ему в подол рассыпанное в пылу декламации подаяние: - Н-да! Много, видно, человек горя испытал, - говорит кто-то из публики. - Надо думать, немало, - соглашаются с ним окружающие. Иногда Пушкин не декламирует, а рассказывает. Рассказывает он про себя, про свою жизнь и так иногда логично и складно, что это-то, вероятно, и заставляло некоторых думать, что он притворяется юродивым. Но в своих рассказах Пушкин никогда не касался своего отдаленного прошлого. Кем он был, что делал, что привело его в такое состояние, в каком он находится теперь, - никому не было известно. Одни говорили, что он был учителем и из-за какого-то столкновения с начальством лишен был этого звания и любящей деятельности, другие рассказывали, что он помешался от безнадежной любви, - но факт то, что никто ничего достоверного о прошлом Пушкина не знал. А сам Пушкин из своей жизни рассказывал только о ближайшем времени. Рассказывал он, например, о том, как его судили в окружном суде, и рассказывал ярко. Судили его вот по какому случаю. Пушкина знал весь город. Знали его и актеры местного театра, нередко приглашали к себе, кормили и заставляли декламировать. Однажды пригласили его в театр на репетицию. Пушкин пришел, забрался в какую-то ложу и там заснул. Его никто не заметил, когда уходили из театра, он там и остался. Проснувшись, стал он ощупью искать выхода, но попал на сцену, а со сцены в чью-то уборную, где нашел лампу, плохо прикрученную, вероятно, по недосмотру сторожа. Найдя лампу и прибавив в ней свету, Пушкин совсем ободрился, и стал разгуливать по сцене и за кулисами, как у себя дома, с любопытством ко всему присматриваясь. Особенное его внимание привлек к себе человеческий скелет, приготовленный для какой-то пьесы. Скелетом этим он так заинтересовался, что стал его ощупывать со всех сторон.