Post #908

ТЭФФИ. МОЙ ПЕРВЫЙ ПУШКИН Мне было тогда шесть лет. Я только что начала поправляться после кори и еще лежала в кровати с сетчатыми перильцами, стриженая и слабая, когда мне подарили небольшую красную книжечку, на крышке которой было написано золотыми разливистыми буквами: «Пушкин». Книжечка была маленькая, но толстенькая и внутри у нее что-то погромыхивало. Это было занятно, но отчасти и жутковато. Осторожно приоткрыла ее и удивилась. Книжечка оказалась просто коробкой с шоколадными конфетками, и только под самым переплетом для обмана приклеено было несколько листочков со стихами. Подивившись на хитрую штуку, я принялась за конфеты, которые, к слову сказать, в шесть лет едятся совсем не так, как, например, в тридцать, а с интересом, вниманием и проникновением в сущность начинки. Шестилетний едок не довольствуется одними вкусовыми ощущениями; он откусит и непременно посмотрит, что делается внутри, а иногда, уже пожевав немного, спохватится, что плохо рассмотрел, и, пока не все пропало, вытащит изо рта и проверит, как и что. Словом, все это не пустяк, и просидела я над этой коробкой весь день и только на другое утро, печально полизав прилипшие на дно крошки, принялась за стихи. На первом листочке было напечатано: ПТИЧКА Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей. Я рощам возвратил певицу, Я возвратил свободу ей. и т.д. Я читала слова и думала: «Вот-то хорошо!» Но я представляла себе совсем не то, что говорил поэт. «Воздушная пленница» была для меня не птица, а женщина, с закованными в цепи руками, тонкая, в прозрачном платье, «воздушная». А при словах «Я рощам возвратил певицу» я с тоскливым неудовольствием представляла себе опять-таки не птицу, а виденную в гостиной у матери плотную, красную даму, про которую мне сказали, что она известная певица. Целые дни повторяла я нараспев это стихотворение, пугавшее меня сложными и непонятными образами и чаровавшее словами. Кто-то из старших сестер спросил, понимаю ли я эти стихи. - Еще бы! – отвечала я гордо. – Чего тут не понимать? Очень просто. Выпустил воздушную пленницу, а певицу, вроде той, что была у мамы, отправил в лес. Мне объяснили мое заблуждение, и я поняла его, но достаточно мне было остаться одной и с чувством продекламировать это стихотворение, как снова вставала прежняя картина, и пленяла меня, и мучила, и так это на всю жизнь и осталось. В Москве, на бульваре, куда меня водили гулять, показали мне памятник Пушкину. Я видела его и прежде, но настоящее значение приобрел он для меня только теперь, когда я познакомилась с его поэзией. Теперь я уже не могла играть около этого памятника. Было как-то неловко визжать и прыгать на скакалке, когда здесь стоит тот самый, который написал такое поразительное стихотворение. Я обходила вокруг памятника, садилась на скамеечку, прилично, тихо, обдергивала платье на коленках и, глядя Пушкину прямо в глаза, благоговейно шептала: - Птичка! Стихотворение поэта Пушкина. Ваше стихотворение. Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей. Я рощам возвратил певицу, Я возвратил свободу ей. И все смотрела на его лицо, на его лоб и думала: - Вот это он так смотрел, когда это сочинял! На бульваре у меня был муж, с которым мы когда-то, до моего увлечения литературой, строили дом из песку, камешков и сломанной картонной коровы, с успехом заменявшей крыльцо. Но теперь муж был брошен и, как большинство людей с разбитой жизнью, старался забыться в путешествии – ездил сам на себе вокруг памятника, подстегивал себя кнутиком, ржал, брыкался, покрикивал басом. Но мне ни до чего этого не было ни малейшего дела. Я сидела чинно, обдернув платьице, и шептала, глядя на пушкинский большой чугунный глаз: - Птичка! Ваше стихотворение. Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей…