Post #4628

В тексте о протестах в недемократиях упомянул одну важную мысль, которую разверну здесь подробнее. Глобализация — это палка о двух концах: благодаря ей и автократы, и протестующие в разных странах учатся друг у друга. Как напрямую, так и опосредованно. Одним из ключевых акторов Бульдозерной революции 2000 года в Сербии была молодежная организация «Отпор» — она появилась в 1998 году в студенческой среде, когда режим Милошевича решил принять закон об ограничении университетской автономии. К 2000 году «Отпор» развился до масштабного оппозиционного движения в 70 000 участников, за плечами которого уже был опыт организации разных протестных акций. Также он получил поддержку от западных GONGOs — она не сыграла решающую роль, но позволила масштабировать агитационную кампанию против Милошевича. После 2000 года многие продемократические движения в других странах пытались перенять сербский опыт. Им казалось, что оппозиционная молодежка — это необходимая для успешной демократизации политическая технология, которую можно просто «экспортировать» себе. Надо заметить, что на этом играли и сами выходцы из «Отпора», которые основали НКО CANVAS и стали разъезжать по всему миру с лекциями и семинарами по ненасильственному протесту. Вскоре в других странах от Ближнего Востока до постсоветского пространства стали появляться свои молодежные оппозиционные движения. Например, в России возникло движение «Оборона», которое скопипастило у сербов не только саму концепцию организации, но и логотип в виде поднятого вверх кулака. Хоть сколько-нибудь заметную роль подобные организации сыграли лишь во время событий в Грузии в 2003 году, в Украине в 2004-м и еще паре стран, но даже близко не настолько же значимую, как в Сербии. Однако в остальных кейсах эти проекты скорее провалились. Все-таки не все авторитарные режимы и страны одинаковые: одни более репрессивные, в других у подобных движений не было ни достаточной социальной базы, ни сопоставимых ресурсов. К тому же, автократии быстро адаптировались к этой задумке: принялись дискредитировать подобные проекты в лояльных медиа, создавать свои провластные молодежные организации, перехватывать повестку у оппозиции и вообще активнее работать с молодыми людьми. Или, скажем, возьмем арабскую весну 2010-2012 годов, когда сразу в нескольких странах Ближнего Востока и Северной Африки вспыхнули массовые протесты, часть которых закончилась сменой власти. Их отличительной чертой было использование интернета для распространения неподцензурных новостей и координации протестов. Параллельно с этим за арабскими странами наблюдал весь остальной мир в режиме реального времени и делал свои выводы. Исследователи наперебой устремились писать статьи о том, как интернет стал гейм-чейнджером в политике: например, политологи Ларри Даймонд и Марк Ф. Платтнер выпустили об этом аж целую книжку "Liberation Technology: Social Media and the Struggle for Democracy". И действительно: после событий арабской весны массовые протесты в других странах уже не обходились без масштабного использования интернета: здесь можно вспомнить и протесты в Гонконге 2014 и 2019 годов, и многочисленные события на постсоветском пространстве. Вот только автократии тоже не спали и на протяжении 2010-х принялись внедрять инструменты цифрового авторитаризма: интернет-цензуру, массовую слежку, превентивные аресты организаторов и участников акций, распространение дезинформации для дискредитации оппозиции и даже шатдауны. И мы видим, что эта стратегия работает. Поэтому в современном глобальном мире все учатся у всех, подглядывают за удачами и провалами соседей, делают выводы и стремительно адаптируются к изменениям. Причем делают это и власти, и их оппоненты.