Вестник динозавра на Балканах

провокационный роман «стирание» персиваля эверетта в основном высмеивает далекую от моей реальность — американский книжный рынок (даже если гонорары в тексте преувеличены, они все равно очень большие, даже если тиражи преувеличены, то они все равно очень большие); политическую корректность и её выверты на фоне экономического неравенства; самоуничижение и мания величия гетеросексуального мужчины-интеллектуала, не белого, правда, но в этом фишка — недостаточно черного. тем не менее, интересно было посмотреть, как текст устроен, как творчество наслаивается на жизнь, как жизнь вклинивается в творчество и влияет на него, а также как структурно можно показать размывание границ, когда начинаешь жить в своей голове, постепенно игнорируя окружающий мир. все это сделано с помощью структур текстов в тексте, снов, флешбеков и других приёмов. главный герой книги не пытается быть приятным, но все же вызывающим периодически сочувствие. правда, один момент всё-таки вывел меня из себя, и я вспомнила, что читаю книгу мужчины-интеллектуала, который сколько бы ни пытался иронизировать над собой/своим персонажем, за пределы своей матрицы не выходит. возможно, в этом главная насмешка автора и заключена: он показывает, что никакие действия институций и красивые слова не меняют отношение к женщине и её телу, особенно если мы говорим про взрослых женщин и уж тем более стареющее тело. и тут только встает вопрос, хочется ли мне как читательнице иронизировать над тем, что мир превращается в абсурд, с зацикленным на себе снобом средних лет или с женщинами писательницами, которые пытаются искать новый язык для этого мира. Не зря говорят: самоедство — одна из двух наиболее распространенных болезней в среде интеллектуалов; вторая — понос. Вина как плохой одеколон — пропитывает тебя своим запахом.

каталонская редакторка и политик мар гарсиа пуч написала книгу о том, как она стала мамой двойняшек и депутаткой конгресса одновременно. у меня есть брат двойняшка, мне всегда было интересно, как моя мама переживала этот опыт, как она вместила его в себя. не всё было просто с беременностью и последствиями родов, как у моей мамы, так и у каталонской депутатки. и мне жаль, что тогда у мамы не было опции почитать книгу «история позвоночных» и вообще не было хоть какого-то языка, чтобы говорить о разных сторонах материнства. поэтому, ещё не дочитав книгу до конца, я уже заказала экземпляр для мамы. да ей наверное многие реалии этого текста покажутся неблизкими, но, думаю, что этот разговор через страны и поколения не менее политически важен, чем «материнское мышление», о котором мар гарсиа рассуждает вслед за мыслительницей сарой раддик. и примеряет это понятие к своему личному и политическому опыту, которые суть становятся единым переживанием. Я вижу Давида и Сару в каждом законопроекте, в каждом решении. На протяжении истории многие матери объединяли силы, чтобы отстоять социальную справедливость. Я никогда не думала, будто материнство автоматически делает тебя лучшим человеком, чем прежде, или что существуют какие-то специальные чувства, свойственные только биологическим матерям. Если меня вдруг подмывает впасть в этот примитивный эссенциализм, на ум немедленно приходят омерзительные образы арийских женщин с пухлыми младенцами на руках, женщин, которые воодушевляют своих мужчин совершать худшие преступления в истории человечества — ради потомков. Я нашла у мыслительницы Сары Раддик разрешение противоречий, сопровождающих меня на политическом и материнском пути. Она ввела термин «материнское мышление», обозначающий чувства и ответственность всех нас, тех, кто кого-то растит или воспитывает. Такое мышление побуждает нас часто выражать и защищать этическую позицию внимания к чужой боли. Пресловутая биология тут ни при чем: нет на земле человека, не способного обрести материнское мышление. Признавая это, мы освобождаем понятие материнства от узких рамок патриархата и, слово бомбу, забрасываем его в политическую сферу. авторка «истории позвоночных» показывает, что та уязвимость, которую переживает каждая мать, потому что с момента рождения своего ребенка она обрекает себя на вечный страх, что с ним может что-то случится, эта постоянная угроза утраты, на самом деле — не слабость, а огромная сила, позволяющая найти второе, третье и четвертое дыхание, организовать все процессы наиболее оптимальным образом, а также принимать решения в интересах других людей, даже если они в процессе сопротивляются и отказываются видеть и ценить это? разве не этого мы ждём от политиков? от людей у власти? чтобы они удовлетворяли наши потребности, выслушивали пожелания и жалобы, искали оптимальный путь для целой системы (и тут многодетным матерям нет равных) и не ждали, что их возведут в ранг бога за то, что они справляются со своей работой. Сестра передавала новости маме, и та каждый вечер присылала мне единственное сообщение: эмодзи-черепашку. Так она говорила мне, что всё потихоньку наладится. Но еще, я думаю, мама имела в виду, что она черепаха. Готовая исчезнуть и спрятать голову в панцирь, если вдруг будет мешать, и тихо, никого не тревожа, выйти мне навстречу, когда я буду в ней нуждаться. Старая, вечная черепаха, лишенная права уйти, поскольку я всё время ей твердила, что она должна о себе заботиться, ведь она мне еще нужна. Я всегда видела в маме нечто вроде многофункционального устройства, которое работает без перебоев: она обязана была то со мной говорить, то молчать, то утешать во всех горестях, то не обращать внимания на мою боль. Сегодня я обвиняла ее, что она душит меня заботой, а завтра корила за пренебрежение.

Freedom is not only a philosophical and existential category; it’s also a popular category tool for political manipulation which often has not much in common with ordinary people’s lives. Albanian author and Professor of Politics and Philosophy Lea Ypi shows us how the concept of freedom could work on micro-history and how freedom is understood at the level of individual choice. She uses her own history growing up in Albania during the end of the totalitarian regime: she saw how the end of the regime inspired immense hope to people in her country and how this hope turned into great disenchantment. Capitalism came to replace dictatorship, but this change didn’t give Albanians the variety of choices it had promised. Capitalism also damaged important connections between people and impoverished Albanian society with its ties and ideals. So, in the end, new order didn’t give them new opportunities, just the illusion of choice and autonomy. And at the same time, capitalism rendered people incapable of asking themselves what freedom means. It’s impressive how Lea combines her own experience and her political and philosophical research and tries to explain in simple words how our understanding of freedom changes under different regimes. Her work is invaluable because this question is important not only for scientists and politicians, but for each of us. We should realize when our needs are imposed on us and when they reflect our right for well-being.

вслед за леей юпи продолжаем рефликсировать на тему свободы в разных формах на разных языках freedom is a part of part of something intangible and existentially important part of our being of human being part of us part of part to have freedom is what does it mean? it is not a good-time question it is not a good-life question it’s crisis matter freedom is a premonition freedom is a feeling freedom is a right freedom is a responsibility freedom is a possibility to be free is to be full to be free is to be lacking to be free is to be afraid to be free is to be daring to be free is to be alive to be free is to be ready to die

книгу леи юпи «свободная. история взросления на сломе эпох» я дочитала в албанском городе дурресе, как раз там, где находилась молодая авторка перед тем, как покинуть албанию навсегда. в своей книге она показывает глазами сначала ребёнка, а потом подростка жизнь во время режима энвера ходжи. шаг за шагом она описывает, как менялось представление о свободе и как сложно было опереться хоть на что-то, когда режим пал. логика ребёнка в мемуарах леи юпи перемежается с очень внятным и простым объяснением сложных вещей, связанных с экономикой и политической обстановкой. меня поразило сначала это умение просто говорить о сложном: оно было не детским, но как будто написанным для ребёнка. потом я поняла, что это уже лея юпи — исследовательница и преподавательница — пишет себе ребёнку/подростку и всем другим, кто действительно хочет увидеть албанию на сломе эпох глазами её жителей. лишь одну главу лея оставляет в нетронутом виде: в ней она цитирует свои юношеские дневники. это глава посвящена беспорядкам в албании 1997 года. самым интересным плот-твистом после пережитого авторкой становится выбор её профессии: на её глазах так радикально понятие «свободы» меняло свои дефиниции, что она решила посвятить его исследованию свою научную карьеру. «Осталось только одно слово: свобода. Оно звучало в каждой речи по телевидению, в каждом лозунге, который яростно выкрикивали на улицах. Когда свобода, наконец, пришла, она была как блюдо, поданное замороженным. Мы откусывали по чуточке, торопливо глотали и оставались голодными. Некоторые сомневались, что нам бросили не объедки. Другие замечали, что это еще только холодные закуски».

когда из романа, где такое большое пространства занимают эротические фантазии женатого пятидесятилетнего мужчины, в связи с новыми цензурными законами вырезают эротические или намекающие на эрос сцены с участием двух женщин, это переживается мной как кража. ощущение, что пытаются залезть в голову и обкромсать сам процесс мышления. и это ни какие-то глобальные политические фрагменты: тут абзац, тут четыре строчки, тут ещё пять — и швов не видно. для тех, кто будет читать «кайрос» дженни эрпенбек в переводи на русский язык, я собрала несколько вырезанных фрагментов. они уже как будто сами по себе складываются в иторию: As she wakes up, the beautiful Rosa looks like a cat, with her round face and her half-open, angled eyes. Is she always so soft and yielding in the mornings, and is her tongue as rosy pink as it was yesterday afternoon? Katharina bends over her, breathes in her breath, sets her lips on the lips of the beautiful Rosa, the two girls’ eyelids close, and then it’s like yesterday afternoon again and yesterday evening and almost the whole of last night, as though there were no more skin separating one from the other, nothing of self and nothing of other, as though when the bodies are united and elided in this way, there is a wholly new optics in this inner dark. And they had only meant to exchange a goodbye hug. <...> And then they fall down together. They sprawl in the corridor, then stagger into the bedroom, the referee counts to fifty thousand, but neither of them wants to end this fight which has no winner and no loser. All night, to breathe and to feel the other’s breath against her skin, or whose breath and whose skin is it? Running her tongue along the other’s teeth as against a friendly fence, feel out with her hands, her lips, her tongue what is dark and moist, listen all night to the sounds of the other, or are they her own? To know the other as herself. One being of flesh and blood joined to another, as by a key. To be one. <...> Before midnight, Katharina finds herself alone again. She hadn’t even told her father about Rosa. And when her mother made some oblique reference to her, she denied it. Happy New Year, 1991. In January, Rosa takes up with Anne. Are we finished, then? Yes.

роман «кайрос» не оставлял меня в покое в процессе чтения и потом ещё несколько дней: я гуглила рецензии на разных языках, смотрела отзывы в телеграм-каналах, я рассказывала о нём на занятиях сербским, на психотерапии. видимо, за такой эффект и дают букера. я не могу сказать, что текст мне понравился, скорее эмоции варьировались от удивления, недоумения до возмущения и отвращения. в романе дженни эрпенбек большая часть страниц посвящена детальному описанию нездоровых отношений девятнадцатилетней девушки и пятидесяти четырёхлетнего женатого мужчины, которые разворачиваются на территории восточного берлина накануне падения стены. отношения сначала показаны как великая любовь, но потом вырождаются в насилие, где женатый мужчина, цитируя поэтов и ставя пластинки с классической музыкой, издевается над молодой девушкой, которая пытается понять, как ей жить. образ настолько знакомый и для многих ретравматизирующий, что мне в период чтения то снились прежние отношения, в которых я оказываюсь заново, то возвращение на работу, которая меня чуть не разрушила. в таком погружении довольно сложно было уловить метафору с восточным блоком, который начинался как полная добрых намерений история, а выродился в нежизнеспособную систему. может ли быть хороший финал у таких отношений в принципе? почему эрпенбек выбирает именно эту метафору и чрезвычайно подробно её разворачивает? ответа нет. более подробная речь о том, что происходит с восточной частью берлина накануне падения стены, идёт на последних 30–40 страницах текста. я добралась до них, потому что мне очень хотелось какой-то рефлексии: самой героини, разбирающей старые письма, писательницы, которая поставила перед собой задачу дать более объёмную картину событию, всем миром почитаемому как положительное. но по сути ничего такого в финале нет. там только картина взрослой женщины, ностальгирующей по любовным отношениям юности, и писательница, ностальгирующая по временам восточного блока. возможно, задачей текста и было показать, что никакой рефлексии ни на личном, ни на политическом уровне не произошло, но в таком случае текст её решает блестяще.

получается что, ролан барт был прав что ли?! Я привык говорить мигрень, а не головная боль (может, потому, что слово красивое). Слово неточное (у меня болит не одна лишь половина головы), зато верное в социальном отношении: ведь мигрень — это классовая черта, мифологический атрибут буржуазной женщины и литератора: где это видано, чтобы мигренью страдал пролетарий или мелкий торговец? Социальное разделение проходит через мое тело — само тело мое социально. Почему в деревне (на Юго-Западе) мигрень бывает у меня чаще и сильнее? Живу спокойно, на свежем воздухе, а мигренью страдаю больше. Что же такое я вытесняю? Сожаление о городе? Возврат к своему байоннскому прошлому? Детскую скуку? Следом какого смещения служит моя мигрень? А может быть, мигрень — это такая перверсия? Когда у меня болит голова, то это как бы желание частичного объекта, я как бы фетишизирую определенную точку своего тела — внутренность головы; значит, с моей работой меня связывает отношение счастья/несчастья? Это я так раздваиваюсь — одновременно и желаю работы, и боюсь ее? В отличие от мигрени у Мишле - «смеси слепящих вспышек и тошноты», — моя мигрень какая-то тусклая. Головная боль (вообще-то не слишком сильная) — это для меня способ ощутить свое тело непрозрачным, упрямым, осевшим, опавшим, то есть в конечном счете (вот я и вернулся к любимому мотиву) нейтральным. Отсутствие“мигрени, ничего не значащее бодрствование тела, нулевую ступень кинестезии я, пожалуй, рассматривал бы как инсценировку здоровья; чтобы удостовериться, что для моего тела здоровье не стало чем-то истерическим, мне как бы требуется время от времени снимать с него маркер прозрачности и переживать его как некий подозрительный орган, а не как чистую фигуру торжества. В таком случае мигрень — недуг психосоматический (а не невротический), посредством которого я соглашаюсь вступить, но лишь чуть-чуть (ибо мигрень — штука очень тонкая), в смертельную болезнь человека — нехватку символизации. (ролан барт ролан барт о ролане барт)

полный цикл производства книги

забросила писать в канал, потому что завершала работу над своим большим текстом. хочется сказать, что экономила слова, чтобы дописать книгу, но на самом деле скорее я занималась расточительством. вырезала написанное, монтировала, выискивала повторы мыслей, метафор, приёмов. ключевым навыком для того, чтобы закончить рукопись, стало удаление всего лишнего без сомнений и сожалений. когда начинаешь писать большую форму, то с удовлетворением следишь за тем, как в статистике документа растёт количество символов, здесь же они стремительно сокращались, а мне оставалось только смириться. сбор цитат и мыслей, потом утрата всего этого. книга, посвящённая расставанию, видимо, обязана была пройти через череду потерь. в январе 2024 года я начала писать текст, придумала структуру, чтобы в 2025 году понять, что она не подходит, и начать собирать свой пазл сначала, но хотя бы с частью отрисованных деталек. в прошлом году я поняла, что мы с историей наконец готовы расстаться. несколько менторских сессий и дедлайнов послужили необходимым пинком, чтобы докрутить текст. а дальше уже нечего стало обсуждать: надо было сесть за редактуру. я села и увидела, что мой текст — это захламлённая квартира, где важные вещи прячутся за просроченными и утратившими актуальность. в феврале 2026 года я разобрала весь словесный хлам, который была в состоянии сама выловить, и отправила текст в дальнейший путь.

последними книгами уходящего года, которые я прочитала, стали очень разные по жанру и языку «дом на полпути» фине гробель (взялась за него, так как это переводческая работа ани рахманько) и «у медуз нет ушей» адель розенфельд. но оказалось, что описывают они структурно сходные вещи: как недуги влияют на нашу жизнь, как формируют нашу идентичность, которая оказывается в кризисе, когда мы сталкиваемся с необходимостью лечения и собственными ограничениями. героиня фине гробель живёт в социальном центре для людей с психическими расстройствами, где чётко выстроенная рутина и понятные правила игры позволяют сохранять иллюзию стабильности своего состояния. оборотной стороной этой стабильности становится изоляция. но как будто столкновение с реальностью, с социумом и его непредсказуемостью не приведёт к излечению, к адаптации, а грозит лишь усилить это чувство одиночества. траектория героини фине гробель кажется определённой, читатель здесь может совершить усилие, чтобы прочувствовать, каково это — быть носителем невидимых обществу болезней. героиня адель розенфельд, напротив, проходит сложный путь поиска своего места как в мире здоровых, так и в мире страдающих её недугом. луиза с детства слабослышащая, усилия, которые ей требуется прилагать, чтобы существовать с другими на равных, остаются незаметными окружающим, но влияют на внутренний мир самой луизы. наступает момент, когда этих усилий становится недостаточно, и перед ней встаёт выбор — вставить кохлеарный имплант или, сохранив тот особенный звуковой мир, который остаётся ей доступен, перейти в лагерь глухих. для большей части её окружающих выбор кажется очевидным. и для меня особенно ценно то, что в своей книге адель розенфельд показывает, насколько такой выбор сложен и почему. как разные стратегии на сложном пути болезни влияют на всё — представление о себе, формы взаимодействия с миром и другими, на то, что я есть. для меня обе эти книги стали проводниками в мир разных уязвимостей, в мир хрупкости человеческого тела и психики, в мир сложного устройства сознания, требующего больше эмпатии, чем чаще всего удаётся получить тем, кто не чувствует иначе.

в канун дня рождения я читала «расщепление» тура ульвена. я уже бралась за него ранее, но есть чтение, которое требует определенного ритма жизни, — книги, ради которых нужно брать каникулы. и вот я подарила себе каникулы на день рождения, чтобы читать отложенное. сам автор утверждает, что в его небольшом произведении описаны фрагментарно истории 15 персонажей; я не бралась считать. удивительным образом разнородный опыт в этом тексте складывается в одну линию рефлексии о бытии, в переживание жизни без пафоса, без величия. через описание быта, через погружения героев в уязвимые состояния — похмелья, опьянения, старческой немощи, неразделенной любви, утраты — автор проводит нас по жизни как таковой: короткой, простой, незаметной. он будто пытается нащупать форму для любой жизни. возможно, поэтому разрозненные истории сливаются в одну: в авторскую, в читательскую, в любую. выдержка из единственного данного ульвеном интервью: — Значит, ты полагаешь, что бывает благотворно искать спасения в мучительном? Ты ведь сказал, что хотел бы мучить читателя. — Да, в том смысле, что обретаешь свои муки уже в виде формы. В виде произведения искусства. Вот что существенно. В так называемой настоящей… нет, не в так называемой — в настоящей жизни у страдания нет формы. В хорошей литературе оно её обретает. Это принципиально важно. Произведение искусства доставляет радость как таковое, как форма, вне зависимости от тематики. Как можно разглядывать картину, на которой изображён страдающий человек, и всё-таки испытывать известную радость? Дело в форме. В форме и в понимании, обеспеченном вещью. Произведение искусства создаёт иллюзию порядка в хаосе, даже если тематизируется сам хаос. По-видимому, читатель приобретает тем больше, чем сложнее вещь. Но речь совсем не обязательно о сложности в поверхностном смысле. Впрочем, это область проблем, в которой много неясного.