Post #262

Путешествие в апартеид Израиль показался мне охуенной страной – как для жизни внутри, так и для антропологических исследований снаружи. Тель-Авив по вкусу был похож на сладкий нектар из Берлина, Барселоны, Москвы и Дубая. Иерусалим очаровывал своей культурностью и религиозным притяжением, эдакий Стамбул без напряжения мегаполиса. Назарет производил впечатление города с настоящим арабским миром без персидской нефти. Случайно найденный кибуц на Голанских Высотах напоминал коммунистическую сказку, в которой все благополучно и справедливо. На десерт судьба подарила мне заброшенное побережье Мертвого Моря, в котором вокруг тебя – ни души, лишь голубой закат, сливающийся с кристально прозрачной водой. Всю неделю я проводил в экстазе от впечатлений, постоянных переездов на автобусе и солнечных лучей, накапливая запасы серотонина на надвигающуюся берлинскую зиму с корона-ограничениями. А потом я шагнул по ту сторону стены с колючей проволокой. Как только моя нога ступила на палестинскую территорию, небо разразилось проливным дождем. Таким, что на расстоянии трех метров не видно ничего, а под ногами видно только грязь. Доехав до гестхауса, я вспомнил, что он располагается в лагере беженцев. Скитаясь по городу в попытках найти забегаловку с едой, мой разум охватил ядерный микс из эмоций ужаса, стыда, безысходности и паники. Логика твердила, что все в порядке: ты в безопасности, в ситуации не виноват, просто мимокрокодил. Память пыталась убедить меня в том, что я видел картины похуже – например, мумбайский Дхарави. Душа покрывала все тело пеленой отчаяния, которую не разорвать ни чем: ни вином, ни индикой, ни пулей из венлафаксина в голову. Изначально планируя остаться в Вефлееме на две ночи, я не продержался там и двух часов. Прислушиваясь к инстинкту самосохранения кукухи, я дозвонился до кореша в Иерусалиме с просьбой вписать меня еще на одну ночь. Мне повезло с таймингом: еще пять минут, и мой кореш ушел бы в шаббат, из которого можно выйти лишь в случае ядерной войны. Через минуту я встретил таксиста по имени Мохаммед. Сначала мы наблюдали за дорожной разборкой местных пацанов: один врезался другому в зад, и вместо вызова ментов они вызывали на подмогу своих братков – классика. Затем мы доехали до гестхауса, я забрал свои вещи и извинился перед ребятами за сумбур. По пути на КПП мы остановились у самого "известного" куска стены с граффити. Отличие от берлинской East Side Gallery, в том, что, помимо стрит-арта, эта стена все еще изолирует одну когорту людей от другой. Меня охватило отчаяние во второй раз. Вместо сувениров я везу домой уйму вопросов, без ответов на которые я рискну потерять веру в человечество. Почему арабы из Назарета свободны, а арабы из Палестины заточены в бетонной тюрьме? Почему дипломатическое урегулирование конфликта по факту ущемило фундаментальные права человека и установило экономическую блокаду? Почему в 2021 году дети до сих пор боятся не увидеть завтрашнего дня, а матери боятся не увидеть своих детей? Все еще находясь в пути – и в то же время в шоке – я спросил у Мохаммеда, верит ли он в бога. Он сказал, что все еще верит, не привязывая бога ни к какой религии. Контекст придавал этой довольно банальной фразе житейскую мудрость. Затем я спросил у Мохаммеда, верит ли он в то, что он застанет живым мир и свободу. Он нахмурился и сказал, что не верит. Контекст выстреливал длинную очередь Калашникова в мишень надежды о светлом будущем. Мы проезжали через пару граффити от Бэнкси. Дабы сбить горечь момента, Мохаммед предложил остановиться, чтобы я сделал фото на память. От этой идеи меня разъебало еще сильнее. Расплатившись за экскурсию по урбанистической тюрьме, я выходил из машины, пытаясь унять дрожь до костей. Мохаммед это почувствовал и тоже вышел из машины. Я его крепко обнял, пожелав ему беречь себя и своих детей. Я не дал себе ни времени, ни слабости на слезы. Но в ту минуту слезы были необязательны – за меня плакал дождь.