Post #264

[текст опять занял на два поста, а сокращать жалко – пожалуйста, оставляйте комментарии под вторым постом] Мертвецы Мы не боимся своей смерти так, как боимся смерти своих близких. Прабабушка – или, как мы ее звали, "бабушка Ася" – была лучиком света в моем провинциально-панелечном детстве. Вплоть до последнего дня своей жизни бабушка рассказывала мне истории из своей жизни. О том, как спокойно – и в то же время страшно – жилось в тылу нацистов на Кубани. Как дочь ее, трех лет от роду, затерялась посреди окопов. Как муж – мой прадед – вернулся из Германии, невольно обменяв одно легкое на велосипед с прилавка заброшенного магазина. Как с ними в послевоенном Тихорецке жила собака. Собака была настолько умной, что предвидела свою кончину и спокойно ушла на свалку, дабы никому не доставлять неудобств – в частности, боль и горечь. Со временем до меня дойдет, что мы не такие умные, как собаки. Бабушка Ася родилась в 1917 году, поэтому никто толком не помнил ее день рождения – ни в семье, ни в селе, ни в паспортном столе. Поэтому мы праздновали ее level-up 22 апреля – в день рождения Ленина. Отмечая свои 90 лет, бабушка Ася, как обычно на празднике, пила вино и улыбалась как-то по-доброму, по-старчески. А на следующий день умерла. Умирала она долго, начиная с утра и заканчивая поздним вечером. К сожалению или к счастью, я не помню финальный диагноз, но четко помню то страшное лицо, что я увидел на ней в тот день. С лица куда-то пропали морщины и складки, кожа казалась буквально натянутой на череп. Вкупе с гримасой боли от недостатка кислорода бледное лицо бабушки было похоже на образ зомби из очередного блокбастера про "неминуемый Апокалипсис". После того, как скорая зафиксировала время смерти, ее дочь – по совместительству моя бабушка отказалась воспользоваться услугой "Заберем тело до церемонии" от похоронного бюро. Думаю, бабушку больше мотивировало чувство тотального недоверия к окружающим, нежели попытка сэкономить. Поэтому до похорон пришлось спать две ночи в соседстве с безжизненной высохшей пародией на родного сердцу человека. Чтобы было не так страшно, с бабушкой спала ее дочь – по совместительству моя мать – но со стороны казалось, что это только усугубляло ситуацию. Будь я на их месте, меня бы наверняка переебало так, что ни один альбом КиШа, Ramones и Misfits, заигрывающих с мертвечинной тематикой, меня бы на ноги не поднял. Когда весь этот ужас кончился, наша семья усвоила один важный урок – ни в коем случае не держать поблизости мертвого человека, сколь близким бы он не был. Сейчас у бабули есть заначка на эту услугу для себя, жаль только по инфляции не индексируется. 15 лет спустя я попадаю из рассказов о страшном мире войны и сталинизма в реалии странного мира локдаунов и пандемии. За ручку меня держит девушка по имени Зоя. Так мы держались вплоть до конца первого локдауна. Наблюдая за страшными новостями о переполненных больницах, мы были счастливы, что с нами все хорошо. Искренняя взаимная любовь генерировала непрерывные выбросы дофамина и серотонина. Но в первый день после ослабления ограничений сказка о влюбленных голубках закончилась. Нас жутко переебало – причем не одинаково, а каждого по-своему. Когда кредит гиперкомпенсации детских травм подходит к концу, а чувство влюбленности сходит на нет, наступает время расплаты. Эта ситуация описывается в научно-медицинских словарях не иначе, как словом "депрессия". Где-то на подсознательном уровне человек делает выбор между выплеском чувства агонии на окружающий мир и возведением баррикад вокруг себя нелюбимого в целях самоизоляции. Я выбрал второе, потому что моя мама когда-то выбрала себе первое, и мне было из-за этого очень плохо. Избегал неибежных конфликтов, все еще живя с Зоей по выработанной привычке. Оборвал связь со своим социальным кругом, дабы мой образ умного и успешного пацана не закисал в глазах смотрящего. Убивал глаза в Playstation на только что купленную плазму паршивого качества.