Post #1286

Мне очень не хватает критического разбора столь популярного сегодня охранительно-спасательского дискурса в отношении татарского языка. Этноблогеры, общественники, журналисты, профессора как гипнотизированные строчат клише аля «туган телне сакларга кирәк», «яшьләр татар телен белми», «тел гаиләдә/иҗтимагый өлкәдә саклана», «татарча сөйләшмәсәк, милләт бетә». А ведь зачастую эти блогеры — люди, в определенный момент поймавшие себя на мысли «опа, а почему это я не говорю на татарском?» С одной стороны, и радостно, что такие проблески случаются — у меня тоже он случился еще в школе. Но с другой стороны, почему эти беспокойства обязательно оформляются апокалиптическим нарративом? Почему рассуждения о языке до ужаса напоминают риторику мессианского проекта? В чем корни этого беспокойства? Можно ли, например, анализируя этот охранительный дискурс, выйти на более широкие аналогии — и заметить, как схожи дискурсивные оформления казалось бы совершенно разных идеологем — русского, татарского «миров», etc. Эти миры оказываются очень статичными, словно замкнутые организмы. Любые трансформации в них воспринимаются как нежелательные чужеродные влияния и рождают в людях стремления вернуть «все как было», представления об «изначально правильном» варианте устройства и, наконец, о неравных возможностях. Эти представления транслируются одновременно и в прошлое, и в будущее, рождая очень пессимистичные прогнозы. Но и они преходящие. И какие же есть альтернативы этому спасательству? С одного крыла звучат призывы пересмотра «татарской классики» с отказом от модерных жанров и игнорированием советских — то бишь «ненастоящих» опытов, что несколько странно. Этот отказ значит рубить сук, на котором сидишь (или все-таки не значит?), ведь язык, который так стремятся «спасти» выкристаллизован — грамматически, лексически, орфографически, культурно — в советских институциях, а язык немодерный канул в лету вместе со всей «старой» (простите за модерную терминологию) культурой. Любые попытки реанимации последнего, скажем, через исследования и популяризацию исламских (простите за идеологизированность) жанров — неизбежно будут происходить в контексте / в соседстве с охранительным дискурсом, порой сливаясь с ним в единую гремучую смесь. Исходом будет не включение нескольких концептуализаций в громадный инклюзивный проект, не простая сумма, а что-то совершенно другое, что мы пока никак не можем обозначить, но уже как-то ощущаем. Из-за этой неопределенности искушение уйти в упрощенные телеологии очень велико, но мы не должны этому искушению поддаваться.