Post #1324

Книги четы Хакикатджу в пространстве русскоязычного ислама пользуются особой популярностью. «Современные вызовы исламу» и «Путеводитель мусульманки» известны, пожалуй, каждому второму русскоязычному мусульманину/мусульманке, интересующимся популярной литературой в исламском сегменте. Меня эти книги очень озадачивают. Кажется, они полны таких суждений, которые запутывают и самих авторов, и переводчиков, да и меня как читателя. Я попытаюсь распутать этот клубок и заодно предложить свою трактовку популярности этих книг среди российских мусульман. «The Modernist Menace» в названии первой книги, наверное, корректнее было бы перевести как «модернистские угрозы», чем притворяющиеся нейтральными «современные вызовы». И в этих переводах — существенная, содержательная разница. «Современные» в русском языке не имеет прямой ассоциации с эпохой модерна, оно используется для характеристики «нынешнего времени», для которого в английском сегодня скорее бы употребили слово «contemporary», хотя, конечно и «modern» может встречаться. Но вот «modernist» имеет совсем другой оттенок (ср.: романтичный / романтический). Тогда следует вопрос — насколько Хакикатджу считают «модернистские вызовы» современными? Обе книги, кажется, не оставляют сомнений в том, что для авторов модерность длится по сей день, и все их дальнейшие рассуждения выстраиваются на этих основаниях. Итак, авторы перечисляют различные «измы», представляющие «угрозу» исламу, поставленному в один сравнительный ряд с этими идеологиями (при этом ислам по своей сущности – истинное учение). «Либерализм», «феминизм», «атеизм», «секуляризм» — а вследствие и «ислам» воспринимаются как самостоятельные, хотя и взаимодействующие структуры, находящиеся в иерархичных сетях. Уязвимое положение ислама в этой системе эпистемологического доминирования характеризуется как основная модернистская (и, как мы выяснили, длящаяся и сейчас) угроза. Однако при «описании» этих дистинктивных структур выполняется и «описание» ислама – и как всякое «описание», оно происходит путем конструирования объекта через Другого (или в этом случае других структур). И здесь, кажется, авторы сами ставят себе ловушку, изобретая «прогрессистские угрозы» в таком ключе, в котором «ислам» должен был бы отрицать каждую из «угроз», будто бы они представляют собой когерентные, гомогенные структуры. Некоторые, конечно, скажут, что это упрощение сделано ради доступности текста для широких кругов, для «актуализации». Однако в большей части авторы следуют исламистским клише ХХ в. — формировавшимся в условиях обретения колониями независимости — со всем вытекающим оксидентализмом единого «Запада», единого «либерализма», единого «феминизма» и пр. Как и всегда, в подобной полемике иронично то, как авторы сами то и дело оперируют именно теми концепциями, которые используют и их предполагаемые «оппоненты». Почему же эти книги так популярны у нас? Думаю, причина в том, что они очень органично накладываются на массовые нормализованные представления о «коллективном Западе», «лживом» либерализме, «нетрадиционном» феминизме, и даже (что легко упустить из виду) о национализированных «родных языках». Различные «измы», понятые (а равно сконструированные) как равноценные области и сведенные к чужой цивилизации — очень характерны для публичных фигур очень разного толка, наших современников. Эти подходы не новы для постсоветского контекста. Разве не те же аналитические операции использовал Валиулла Якупов, описывая «джадидизм» как неверное религиозное учение в оппозиции верному? В котором «кадимизм» включался бы в классификацию одного порядка, наряду с «джадидизмом»? Все эти подходы вместе с выстраиваемой на их основе критикой, кажется, уже давно устарели в академической среде, но в виду нормализованности такого дискурса как среди официальных лиц, так и в более раскованных телеграм-каналах, издатели (и читатели) позиционируют эти книги как приемлемый, вполне себе рациональный способ говорить об исламе. Вместо «модернистских» вызовов не пора ли задуматься о «постмодернистских» – продемонстрированных, например, и в этом посте?