Post #321

Нижеприведенное письмо с лживыми по делу и трусливыми о себе ремарками автора не может не вызывать симпатий к князю Дадешкелиани. Дело даже не в колониальном дискурсе этой истории, а вообще о разнице между двумя мирами - старофеодальном и бюрократически-модерновом. Из письма полковника Услара к генерал-майору Карлгофу, от 29 октября 1857 года. "В кабинет, куда вошел Дадишкелиани были только князь и Изюмский; дверь затворилась. В зале находились ожидая выхода князя Савиничь, Ардишвили, и линейного батальона капитан Микеладзе. Изюмский непостижимым образом остался жив и через него известны подробности разговора. Князь, ходя взад и вперед по кабинету, объявил очень ласково Дадишкелиани, что он ему предлагает ехать в Тифлис и выехать в тот же день. Дадишкелиани возразил, что у него нет денег на дорогу и что он не может собраться скоро к выезду. Князь Гагарин, продолжая ходить по комнате, очень кротко сказал ему, что деньги ему будут выданы, что на другой день он сам собирается ехать в Мингрелию и потому лошадей не будет. Кротость – самое опасное обращение с диким зверем, каков Дадишкелиани. Вдруг выхватил он кинжал и нанес три раны князю, который с криком скрылся за ковром, повещенным поперек всего кабинета, и оттуда выбежал через буфет на маленькую боковую лестницу. В ту самую минуту, как Дадишкелиани выхватывал кинжал свой, в кабинет вошел Ильин, когда князь скрылся за ковер, Дадишкелиани обратился на Ильина, что спасло от смерти Изюмскаго; вслед за Ильиным Дадишкелиани бросился в зал, где Ардишвили выхватил шашку, но мгновенно пронзен был кинжалом. Савинич и Микеладзе успели выскочить во двор, Ильин в беспамятстве кинулся в гостиную, но оттуда дверь в спальню была заперта, и Дадишкелиани разрубил голову Ильину у этой двери; куски черепа найдены были на ковре гостиной… ...Дадишкелиани не чувствует ни малейшего раскаяния; он повторяет при допросах затверженный рассказ о своих Сванетских правах; он жалуется, что ему не дают довольно есть, что не приносят из гостиницы Гривнака бифштекса, который он особенно любит. Прошу в. пр. верить, что ни иронии, ни преувеличения нет в этом письме моем. До того ли мне теперь? Я пишу письмо это возвратясь с похорон князя Гагарина; семь дней уже, как я - или у одра умирающего, или хороню жертвы Дадишкелиани… ...Если только мне позволено говорить о самом себе, то скажу, что твердость моя не устояла против случившагося несчастия, это был громовой удар при ясном небе. Утром, в этот роковой день, я был у князя Гагарина, который был очень весел; и я вышел от него за бумагами, которых не успели еще дописать; через час, возвратясь, нашел уже его смертельно раненным; у лестницы валялись страшно изувеченные тела, в доме на полу, на мебели были лужи крови, раскиданы осколки черепа… Эта картина дагерротипировалась в воображении моем, которое с тех пор в страдательном положении. Я присутствовал при агонии князя, который в бреду говорил без умолку и постоянно о здешних делах, о пароходстве, об Абхазии, примешивая к ним безпрестанно какое-то фантастическое существо, которое называл он Панихидзе… Несмотря на все усилия рассудка, я не могу освободиться от этих тяжелых впечатлений; перемена места и в особенности перемена впечатлений для меня будут неоцененным благодеянием. "