Post #215

В современном мире много говорят об идентичности — в том числе об этнической и национальной. Часто кажется, что это «вечные» категории, существовавшие всегда. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: то, что сегодня кажется естественным и самоочевидным, во многом является исторической конструкцией. Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана. Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства. Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения. Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности. С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками. Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями. Вот хороший пример письма той эпохи: От гр. Шуберта Юрия Иосифовича, проживающего в БССР, г. Жлобин, работника типографии газеты «Шлях социализма» Заявление Прошу рассмотреть моё заявление и оказать мне помощь. 20 июня 1939 г. я явился в Жлобинский паспортный стол для обмена паспорта. 21 июня я получил новый паспорт. При его выдаче помощник начальника паспортного стола — женщина (фамилия мне неизвестна) — сделала в паспорте следующую запись: «по матери — русский, по отцу — поляк». Когда я стал возражать и объяснил, что мой отец никогда поляком не был, а был чехом, она, по-видимому не разбираясь в иностранных именах, на том основании, что моего деда по отцу звали Франц, категорически заявила: «Ставлю поляк — и всё. А иначе паспорт не выдам». Прошу Верховный Совет как можно скорее и внимательно разобрать моё заявление и оказать мне помощь. Кто дал право грубым бюрократам приписывать человеку чужую национальность? Я — работник типографии газеты «Шлях социализма», ударник труда, комсомолец, 1921 года рождения, полурусский и получех, и не желаю иметь навязанное мне чужое звание «полуполяка». Прошу снять с меня эту запись.