Post #5624

К концу 1970-х годов в шахском Иране сложилась показательная ситуация: после лет репрессий и зачистки политического поля единственной по-настоящему неразгромленной оппозиционной силой оставались сторонники аятоллы Хомейни. Левые, либералы и националисты были ослаблены или вытеснены в подполье, тогда как религиозная сеть — прежде всего мечети — сохранила устойчивую организационную опору. Опасаясь социального взрыва, режим избегал прямого вмешательства в эту сферу, что во многом предопределило дальнейший ход событий. Спустя 47 лет история выглядит почти зеркально. Если тогда разнородная оппозиция объединилась вокруг религиозного лидера ради свержения шаха, то сегодня значительная её часть консолидируется вокруг сына свергнутого монарха — Резы Пехлеви. В конце 1970-х светские силы шли за духовенством, рассчитывая использовать его как инструмент; теперь объединение происходит вокруг светского символа в противостоянии теократическому режиму. Часто утверждают, что главными союзниками Хомейни были марксисты. На деле коалиция была куда шире: его поддерживали исламские социалисты, националисты, либералы, светская интеллигенция. Многие воспринимали Хомейни как временный символ, необходимый для демонтажа старого режима. Его называли «иранским Ганди», полагая, что после победы он передаст власть гражданским политикам и уедет в Кум. Реальность оказалась противоположной. Хомейни не только не ушёл в тень, но и последовательно избавился от вчерашних союзников: одних отправили в тюрьмы, других — в изгнание, третьих — уничтожили физически. Уже первые годы Исламской Республики показали, что речь шла не о моральном авторитете, а о проекте всеобъемлющей власти духовенства. Формально в начале революции ключевые посты заняли «умеренные». Премьер-министром стал Мехди Базарган — сторонник конституционного порядка и парламентской системы. Первым президентом был избран Абольхасан Банисадр — светский политик, выступавший против клерикальной монополии на власть. Однако быстро выяснилось, что реальная власть сосредоточена не у правительства и не у президента, а у духовенства и революционных структур. Итог был предсказуем: Базарган ушёл в отставку, Банисадр был смещён и вынужден покинуть страну. На этом фоне особенно выделяется фигура человека, который с самого начала ясно понимал, с чем сталкивается Иран. Им был Шапур Бахтияр. Бахтияр — социал-демократ, давний противник шахского режима, один из лидеров Национального фронта. Он не был сторонником монархии и не защищал диктатуру Пехлеви. Тем не менее в январе 1979 года он согласился возглавить правительство, пытаясь остановить сползание страны в религиозный радикализм и сохранить шанс на светскую демократию. За этот шаг его немедленно исключили из Национального фронта — оппозиционной среды, вскоре ставшей жертвой нового режима. Бахтияр ясно осознавал, кем являются Хомейни и его окружение. Он не питал иллюзий относительно «умеренности» их риторики и конечных целей движения. Для него это были не романтические революционеры, а радикальные фанатики, использующие свободу и справедливость как инструменты мобилизации. В отличие от многих, он ориентировался не на образ «скромного старца из Парижа», созданный западными СМИ, а на тексты, проповеди и заявления самих идеологов движения. Хомейни и его сторонники задолго до 1979 года прямо говорили о верховенстве духовной власти, отрицании светского государства и подчинении политики религиозной доктрине. Эти сигналы предпочитали игнорировать, поскольку они противоречили романтизированной картине революции. Иранский опыт наглядно показывает: откровенно антидемократические силы не становятся демократическими после прихода к власти, даже если на этапе борьбы они говорят языком свободы и справедливости. Их подлинная программа всегда читается между строк и реализуется, когда исчезают политические ограничения. История Ирана — напоминание о том, чем заканчиваются попытки опереться на такие силы в надежде «использовать их, а затем отодвинуть». Этот урок слишком дорог, чтобы его игнорировать. @RifahAz