Post #4194

Вчера я не дописала про кладбище. Я видела похороны в Старой Руссе, причем с ритуальным вдовьим плачем, а это эмоционально очень сильное потрясение для всех. Часто вечером приезжала на велосипеде на кладбище одна. В общем – смерть вплелась очень естественно в мозаику сознания, она не пугала, а просто существовала рядом с жизнью. А вот городское (хотя рабочий поселок – это ад без преувеличений) пространство смерть показывало и воспринимало иначе. Я помню траурные церемонии с оркестром и обтянутой красным полотном машиной плачущих близких. Это было в начале восьмидесятых. Погребальные звуки пугали, но и превращали смерть в что-то торжественное и как бы не вполне естественное. Подъезд дома, в котором мы долго жили, видел много неестественных смертей: суицид, убийства и так далее. После очередных похорон на ступеньках остались еловые лапы – и вот тут я испугалась. Как будто это материализованный артефакт смерти, который нельзя трогать и топтать. Напомню, на кладбище в Старой Руссе никаких суеверных страхов у меня не водилось. Разные миры. Время прошло. И настройки «деревни» (я про Старую Руссу) оказались сильными: кладбища не пугают, я там по-прежнему брожу и регулярно смотрю на надгробия. Фото Саши Корякова для «Ъ», Северное кладбище. Да, мы ездили на могилу Кости Могилы, который свой нелегкий трудовой путь прокладывал на кладбище, но на Южном. Текстов про эпитафии и кладбища я написала много.