Post #78372

Исполняя повеление Государя, я уже посетил все палаты, в которых по справкам, наведенным у администрации лазарета, находились те обойденные, о коих вспомнил и позаботился Государь. Раздав им медали и передав царский привет, я собирался покинуть лазарет, когда неожиданно прибежавшая в переднюю запыхавшаяся сестра милосердия, видя, что я уже в пальто, кинулась ко мне и, несмотря на присутствие старшего врача и старшей сестры, очевидно боясь, как бы я не уехал, непосредственно обратилась ко мне со следующими словами: – Господин полковник, ради Бога, не уезжайте, ради Бога, вернитесь еще в нашу палату... У нас там тяжко контуженный, он страдает ужасно, хуже иных ампутированных, а вместе с тем его забывают, и Государь Император ему медали не дал, и вы сейчас прошли мимо, его не заметив. Пожалуйста, вернитесь! Он такой несчастный, – прибавила она, с трудом владея своим волнением. Услышав это, я обратился за пояснениями к старшему врачу, напомнив при этом, что я ясно указал при приезде, с какой целью я прислан. На это старший врач мне ответил, что я говорил про тяжкораненых и ампутированных, а что этот, мол, контужен и, как мне показалось, недружелюбно при этом взглянул на сестру, осмелившуюся вмешаться, по его мнению, не в свое дело. – Ранен или контужен, это безразлично,– сказал я, – мне важно знать, кто более тяжко пострадал и, главное, что сулит ему будущее. Видя, что старший врач не может мне дать нужных сведений, я велел вызвать заведующего палатой. Через несколько минут он явился, и я, переговорив с ним и убедившись, что слова сестры были более чем основательны, поспешил обратно в указанную мне палату. Подойдя к контуженному, я увидел одно из тех хороших, открытых, привлекательных простонародных лиц, которые особенно часто встречаются среди жителей Полтавской, Черниговской и других малороссийских губерний, всегда дававших прекрасных солдат. Он был бледен, как полотно его рубашки, и худ до чрезвычайности, впавшие глаза казались погасшими, губы были совершенно белы. Несчастный был контужен в спинной хребет и страдал невероятно. По мнению врача, на выздоровление он имел очень мало шансов. – Почему же ты не сказал, что так серьезно болен и так сильно мучаешься? Ведь сейчас, когда я был в палате, я сказал, что прислан к вам Государем Императором, чтобы наградить всех тяжелых, кого Его Величество невольно пропустил, и громко спросил: «Кто тяжелые?» Почему же ты о себе не заявил? Или ты не слышал, что я говорю, или не понял? – Никак нет, Ваше Высокоблагородие, – все слышал и все понял, – ответил он мне хотя и слабым голосом, но вполне отчетливо.– Я не смел... Начальство, думал, само знает, кого треба наградить: коли заслужил, то дадут миндаль, а коли не дают – значит не заслужил. А также думал, что награждают тех, у кого отрезани чи рука, чи нога. У меня же, слава Богу, оне цилы, а що дуже болит, да ломит, – то Божья воля... Глубоко растроганный таким невероятным смирением, я приколол к его рубахе Георгиевскую медаль и сказал, что передаю ему от имени Государя Императора особо сердечное спасибо за службу и за тот геройский дух, который он сохранил среди страданий. Тогда его взоры оживились, в них появился внезапно огонек, и среди торжественной тишины, царившей в это время в палате, с неожиданной силой прозвучали те замечательные слова, которые, как я сказал, врезались в мою память и которых поныне, несмотря на протекшие годы, не могу хладнокровно вспоминать. – Покорнейше благодарю, Ваше Высокоблагородие... – начал он, но засим, видимо от волнения и под влиянием сильных болей, забывая обычные уставные формулы, он продолжил, пересыпая русскую речь малороссийскими словами, просто, душевно. – Премного благодарны Государю Императору за их милость... Нам тут хорошо – уход, что за господами... А они, Государь-то, и так нас наградили, що нас грешных посетили... ⬇️⬇️ПРОДОЛЖЕНИЕ⬇️⬇️ ☦️Подписаться на канал