Post #78576

Как я проиграл войну – 3 Об Олеге Мельникове я недавно вспоминал в связи с выходом на «Базе» большого материала-расследования о его жизни и... хотел написать «смерти», но она не подтверждена. Мельников бесследно пропал с двумя товарищами в районе Купянска 8 сентября 2022-го при нашем отступлении. Их нет ни в одном списке пленных или погибших. Наши войска только на днях освободили Купянск. Может быть, мы что-то узнаем, но надежд давно уже нет. Я виделся с Олегом в Донецке за неделю до его исчезновения. Но это уже другая история, к описанию которой я подойду не скоро. За восемь лет до этого судьба свела меня с Мельниковым в Москве, откуда началось наше путешествие в Новороссию. Несмотря на то, что нас связывали близкие отношения, Мельников редко был по-настоящему расположен для откровенного разговора, и в начале нашего знакомства, и даже годы спустя я не до конца понимал его реальных мотиваций, в т.ч. участия в войне. Меня удовлетворяли его абстрактные фразы о борьбе за справедливость, а больше я узнать и не пытался. Причина этого непонимания была не только в закрытости Олега, но и во мне самом: в тот период я вообще плохо понимал и чувствовал людей, меня в большей степени интересовали их деловые качества и соответствие моим устремлениям, чем личные мотивы и переживания. Виной тому была моя фанатичная идеологизированность и чувство собственной важности. Прерву воспоминания об Олеге и попробую рассказать, почему я легко сходился с такими людьми как Мельников, и что привело меня на войну. Я родился и вырос при советском режиме. Речь, конечно, не об СССР (где я действительно родился и прожил пять лет). Советским режимом был мой собственный дом. Мой отец был носителем тоталитарного сознания и крайне регрессивных взглядов на воспитание. С детства меня окружала атмосфера, которую можно описать в политических терминах советского строя – закрытость, цензура, ограничение свободы слова и тотальный контроль над всеми сферами жизни. Моей реакцией по мере взросления было неуклонное движение к свободе с детскими формами подполья и юношеским диссидентством. Продолжая советскую аналогию, мои «шестидесятые», когда я впервые ушёл из дома, пришлись на двенадцать лет, а «девяностые» – на пятнадцать, когда я начал самостоятельную жизнь. Таким образом, ограничение свободы стало для меня с ранних лет главной угрозой, а борьба с ограничениями (в т.ч. мнимыми) – одним из основных стимулов в жизни. В начале 90-х в России был вал самоубийств – потеряв все опоры в жизни и не найдя себя в перестроечных свободах, люди массово сводили счёты с жизнью. Наша семейная «перестройка» обернулась той же трагедией с моим старшим братом Юлием, хотя и не сразу, а через восемь лет после нашего выхода за «железный занавес». Не выдержав столкновения с реальностью и не найдя никаких опор в свободной жизни, Юлий застрелился в возрасте 23 лет. Он был самым близким мне человеком. Произошедшее стало одной причин, которые через пять лет привели меня на войну. Когда в 2024 году в ЛНР застрелился Андрей Морозов, я не был удивлён. Он был к этому предрасположен. Мы не были близкими друзьями, и я не знаю, каким было детство Мурза, но эпизодического общения хватило, чтобы увидеть его внутреннюю надломанность и постоянный поиск причин, чтобы жить. Главную причину он нашёл на войне. Андрей был героическим и мужественным парнем, его самоотверженная служба придавала ему сил и наполняла жизнь смыслом. Смысла и сил хватило на десять лет. Многие потом писали, что Мурза «довели» (его тогда за критику Минобороны жёстко травили, в т.ч. с участием Соловьёва), но правда в том, что он к тому моменту больше не хотел жить. Его конфликт с военным руководством и накаты со стороны СМИ были лишь поводом, «последней каплей». Андрей был мне по-человечески симпатичен, потому что я чувствовал его внутреннюю драму, понимал его психотип. Я всегда сочувствовал надломленным людям – они напоминали мне моего брата. Продолжение