Post #3270

Люблю Булгакова, всегда, когда хочется почитать что-то для души, достаю с полки или Бродского, или Бунина, или его. Вчера был как раз такой вечер. Заодно и фотографии старые перелистала — как я последний раз была в Киеве в конце февраля 2020 года, за две недели до пандемии и за два года до войны. Красивый город, душевный и близкий, в том числе благодаря живущим там людям и благодаря Булгакову. Перечитайте, это написано 100 лет назад про события 100-летней давности, а упоминаемая церковь и Андреевский спуск, названный у Булгакова Алексеевским, у меня на первых трёх фото. А четыре последних — это дом-музей Булгакова в Киеве, где я была много раз, и все время с восторгом и как будто впервые. Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс. Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты? Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе. Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней,и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.