Post #1106

«Абсолютно невозможно и было бы абсолютным противоречием, чтобы кто-то любил два предмета или имел две цели. Описанная нами любовь к Богу абсолютно угашает личное себялюбие. Ибо лишь с уничтожением последнего можно достичь этой любви. В свою очередь, там, где есть личное себялюбие, нет любви к Богу, ибо эта последняя не терпит рядом с собою никакой иной любви. Основной характер чувственного себялюбия, как упоминалось уже выше, состоит в том, что оно желает оформленной определённым образом жизни и желает своего счастья от некоего объекта; любовь же к Богу рассматривает всякое обличье жизни и все объекты лишь как средства; она знает, что решительно всё данное ей есть верное и необходимое средство, и потому совершенно и абсолютно не желает никакого объекта, каким-либо образом определённого, но лишь принимает все объекты так, как они приходят. Как же поступил бы чувственный, нуждающийся в объективном наслаждении человек, если бы только он был мужчиной и был последовательным? Я полагаю, он, опираясь на самого себя, напряг бы все свои силы, чтобы получить предмет своего наслаждения; насладился бы тем, что имеет, и воздержался, от чего нужно. Но что случится с ним, если он ещё к тому же и суеверный ребенок? Он верит рассказам, будто объекты его наслаждения хранятся у некоего бога, который, правда, выдаст их ему, но за эту услугу тоже чего-то от него потребует; он попадается на уверения, будто об этом с ним заключен договор; он принимает всерьёз указания на некое собрание текстов как на документ этого мнимого договора. Если он признаёт это представление, то как же обстоит с ним дело? Наслаждение неизменно остаётся его подлинной целью, а повиновение его воображаемому богу — лишь средством к цели. Это надобно признать, и тут не может быть решительно никаких отговорок. Невозможно сказать здесь, как говорят обыкновенно: я хочу воли Божией ради неё самой; я хочу счастья лишь между прочим. Если на миг отвлечься от этого твоего «между прочим», то ведь ты всё-таки признаешь, что желаешь счастья, потому что оно — счастье, потому что думаешь, что с ним обретёшь благополучие, и потому что ты охотно желал бы себе благополучия. Но в таком случае ты, уж наверное, не желаешь воли Божией ради неё самой, ибо тогда ты вовсе не мог бы желать счастья, коль скоро первая воля истребляет и уничтожает вторую, и абсолютно невозможно уничтоженному стоять рядом с уничтожающим его. Если же, как ты говоришь, ты желаешь воли Божией, то ты можешь желать её лишь потому, что полагаешь, будто без неё не сможешь достичь того, чего ты на самом деле и желаешь — счастья, и потому что эту волю обязывает тебя иметь та воля, которую ты на самом деле имеешь; ты желаешь поэтому воли Божией лишь между прочим, ибо вынужден к этому; по собственному же побуждению и добровольно ты желаешь только счастья. Не поможет делу и попытка убрать это счастье подальше с наших глаз и перенести его в иной мир за гробом, где можно с меньшим трудом утверждать — или, точнее, умолчать, дабы не обнаружилось настоящее ваше мнение,— согласие своих понятий с таким счастьем, которое само совершенно недостойно небесного царства, — ведь уже одно только то обстоятельство, что вы делаете это счастье зависимым от времени и переносите его в иной мир, неопровержимо доказывает, что это небо — небеса чувственного наслаждения. Небесное царство — не здесь, говорите вы, но будет за гробом. Прошу вас, скажите: что же такое может быть по ту сторону гроба иначе, чем оно есть здесь? Очевидно, лишь объективное свойство мира как среды нашего существования. Следовательно, не что иное как объективное свойство настоящего мира делает его, по мнению вашему, недостойным Царства Небесного, а объективное свойство будущего мира делает его того достойным; а потому вы никак не можете далее скрывать, что ваше блаженство зависит от окружающего и есть поэтому чувственное наслаждение. Продолжение...