Post #24501

«Если найдут доску- спят на ней. Но чаще это бетонные балки развалин. Или просто замерзшая земля... Коврики у ребят были, но... Сгорели, порваны, утеряны в бегстве от дронов. Нет больше ковриков. Есть только наши замерзшие ребята...» Вот как ни крути, а по мотивам рассказов Вологодского швейкбата можно было бы написать новый роман не хуже, чем у Гашека. По идиотизму так даже круче. «В арестантском бараке при дивизионном суде окна были забраны железными решетками. Вставали там, согласно предписанию, в семь часов утра и принимались за уборку матрацев, валявшихся прямо на грязном полу: нар не было. В отгороженном углу длинного коридора, согласно предписанию, раскладывали соломенные тюфяки и на них стелили одеяла; те, кто кончил уборку, сидели на лавках вдоль стены и либо искали вшей (те, что пришли с фронта), либо коротали время рассказами о всяких приключениях. Швейк вместе со старшим сапером Водичкой и еще несколькими солдатами разных полков и разного рода оружия сидели на лавке у двери. — Посмотрите-ка, ребята,— сказал Водичка,— на венгерского молодчика у окна, как он, сукин сын, молится, чтобы у него все сошло благополучно. У вас не чешутся руки раскроить ему харю? — За что? Он хороший парень,— сказал Швейк.— Попал сюда потому, что не захотел явиться на призыв. Он против войны. Сектант какой-то, а посадили его за то, что не хочет никого убивать и строго держится божьей заповеди. Ну, так ему эту божью заповедь покажут! Перед войной жил в Моравии один по фамилии Немрава. Так тот, когда его забрали, отказался даже взять на плечо ружье: носить ружье — это-де против его убеждений. Ну, замучили его в тюрьме чуть не до смерти, а потом опять повели к присяге. А он — нет, дескать, присягать не буду, это против моих убеждений. И настоял-таки на своем, — Вот дурак,— сказал старый сапер Водичка,— мог бы и присягнуть, а потом начхал бы на все. И на присягу тоже. — Я уже три раза присягал,— отозвался один пехотинец,— и в третий раз сижу за дезертирство. Не будь у меня медицинского свидетельства, что я пятнадцать лет назад в приступе помешательства укокошил свою тетку, меня бы уж раза три расстреляли на фронте. А покойная тетушка всякий раз выручает меня из беды, и в конце коццов я, пожалуй, выйду из этой войны целым и невредимым. — А на кой ты укокошил свою тетеньку? — спросил Швейк. — На кой люди убивают,— ответил тот,— каждому ясно: из-за денег. У этой старухи было пять сберегательных книжек, ей как раз прислали проценты, когда я, ободранный и оборванный, пришел в гости. Кроме нее, у меня на белом свете не было ни души. Вот и пришел я ее просить, чтобы она меня приняла, а она — стерва! — иди, говорит, работать, ты, дескать, молодой, сильный, здоровый парень. Ну, слово за слово, я ее стукнул несколько раз кочергой по голове и так разделал физию, что уж и сам не мог узнать: тетенька это или не тетенька? Сижу я у нее там на полу и все приговариваю: "Тетенька или не тетенька?" Так меня на другой день и застали соседи. Потом попал я в сумасшедший дом на Слупах, а когда нас перед войной вызвали в Богнице на комиссию, признали меня излеченным, и пришлось идти дослуживать военную службу за пропущенные годы. Мимо них прошел худой долговязый солдат измученного вида с веником в руке. — Это учитель из нашей маршевой роты,— представил его егерь, сидевший рядом со Швейком.— Идет подметать. Исключительно порядочный человек. Сюда попал за стишок, который сам сочинил. — Эй, учитель! Поди-ка сюда,— окликнул он солдата с веником. Тот с серьезным видом подошел к скамейке. — Расскажи-ка нам про вшей. Солдат с веником откашлялся и начал: Весь фронт во вшах. И с яростью скребется То нижний чин, то ротный командир. Сам генерал, как лев, со вшами бьется И, что ни миг, снимает свой мундир. Вшам в армии квартира даровая, На унтеров им трижды наплевать. Вошь прусскую, от страсти изнывая, Австрийский вшивец валит на кровать. Измученный солдат из учителей присел на скамейку и вздохнул: — Вот и все. И из-за этого я уже четыре раза был на допросе у господина аудитора.» Подписаться на канал Поддержать канал Прислать информацию