Post #290

Кафедра антропологии запряталась среди тёмных залов этнографического музея. А курс похож на археологический раскоп посреди футбольного поля. Наш преподаватель - моложавый аргентинец французского происхождения, в спортивной кофте и беговых кроссовках. На первой встрече он рассказывает историю своей жизни. Он любит футбол и много шутит, мастерски имитируя говоры представителей разных социальных групп. Его стендап я едва понимаю. Звучат те же названия футбольных клубов, что и на туалетном бачке. Иногда он сидит на преподавательском столе или ставит ногу на стул в первом ряду, рассуждая о чём-то особенно значимом. В эти моменты аудитория замирает, а он похож на Колумба, впервые ступившего на берег Гуанахани. Мы много читаем и говорим о полевой работе антрополога, о методических тонкостях включённого наблюдения, об идентичности и миграционных процессах, о жизни коренных народов Латинской Америки. Описывая историю своей науки, профессор осторожно препарирует каждый археологический слой по пути её становления: от служанки колониальных империй до повитухи нового миропорядка. Я чувствую, что не ошибся, выбрав антропологию. Она как недостающий пазл в моей системе мировоззрения. Пока в социальных науках всё окончательно превратилось в подсчёт улыбок на квадратный метр угнетения, антропологи выбирают поговорить с шаманом. И оказывается, каждый из нас шаман, знающий все ответы без анкет. Многое из классов по антропологии перекочевало в латрины. Я видел надписи о племенах мапуче, рассуждения о колониализме местных элит, об идентичности жителей окраин, о политике многообразия и глобализации. И о женщинах. Конечно, о женщинах. По вторникам и четвергам с 21 до 23 я посещаю классы по «Введению в научное мышление». Самые неорганизованные. И самые живые. Кряхтя и раскачиваясь из стороны в сторону, профессора превращает каждое движение в ритуал. Вот она, причитая, толкает преподавательский стол на середину аудитории. Похожая на Гусеницу из «Алисы»: большая, задумчивая, с прокуренным голосом, она ёрзает на стуле, вглядываясь в пространство. Осмотревшись, она медленно направляется к доске стереть кружево математических формул, оставленное её предшественником. Тщательно трет доску. Математика ей не нравится. И математики. — Слишком много пишут, доски за собой не вытирают, - ворчит она. - Нам не сложно, мы, гуманитарии, не гордые. Кряхтя же, садится она за стол и смеряет нас взглядом. Кажется, занятие вот-вот начнётся. Зрители в нетерпении. Но вдруг из-за двери показывается мужчинка с одноразовым стаканчиком и ложечкой. Бодрящий запах кофе вяло распространяется по ночной аудитории. Это продавец напитков и булочек с прилежащей улицы. Между ними разыгрывается знакомая пьеса: — Здравствуй, дорогой, как твои дела? — Хорошо, как твои? — Ох, жива ещё. Спасибо за кофе, сахарку положил? — А как же, обижаешь! — Только вот денег нет, запиши долг. Уж ты на второй этаж принёс. Оба говорят намеренно громко, как в театре, иногда подмигивая зрителям. Наконец они целуют друг друга в щёку. Сцена закончилась. Мужчинка выходит из аудитории, профессора закатывает глаза: — Такой милый, а я не помню, как зовут. Сахара опять мало. Жадный, — деланным шепотом обращается она к зрителям, доставая пакетик сахара из сумочки. Студенты хихикают. Начинается обряд переклички. Она читает медленно, с комментариями после каждой фамилии. Оказывается, что помнит всех. В этом акте пьесы тоже есть свой монолог главной героини о том, как важно посещать занятия, что прогульщики не сдадут зачёт, а материала много, надо читать, надо читать… На моей труднопроизносимой фамилии она спотыкается, шутит, рассуждает о России как стране первого мира. Затем пробует кофе и просит пересесть на первые ряды пришедших с мате, чтобы пить из их калабаса. Так начинается занятие. Мы обсуждаем аллегорию пещеры. Проплывая между рядов, она выхватывает меня глазами, чтобы спросить, хотел бы я выйти из пещеры, зная, что меня ждёт по возвращении. Тогда я впервые посмотрел в её печальные и уставшие глаза.