Post #410

Наивно подумалось, что соседствовать с кем-либо – та ещё морока. Жизнь – а именно личное пространство жизненного уклада – по-хорошему должна быть закрытой, непреходимой. На ум невольно приходит образ воронового осаждения кладбища: жизнь повсеместно соседствует со смертью, и на это соседство мы все, будучи наполовину мертвыми, наполовину живыми, обречены. Это именно соседство: они – соседи. В этом значении мы все – соседи. Сидим вместе, как и жизнь со смертью – сидят вместе. Я бы сказал, соседи весьма отвратительные, поскольку один, набитый энергией и потенциалом, вечно кутит и гремит, а второй, опустошенный и сквозь полый, постоянно пытается уснуть, отчего активность первого выступает для него своего рода пыткой. Жизнь, вооружившись любовным признанием, тянется к смерти – от любви, неистовства, неисчерпаемой энергии; смерть же, в свою очередь, взаимностью отвечать не собирается – молчит, ускользает. Смерть никогда ничего жизни не возвращает, не отдает, не дарит – мертвые не воскресают. Жизнь же, наоборот, только тем и занята, что постоянно тратится на смерть: дарит, отдает, уступает. И если и отвечать как-либо на искреннее недоумение мирского разума, задающегося вопросом "почему жизнь – трагедия?" – то лишь указанием на воронов, оплетающих любое из земных кладбищ: что может быть страшнее любви жизни к смерти, то есть, перефразирую: что может быть страшнее такой любви, которая, будучи абсолютной, является абсолютно невзаимной? В одном гностическом повествовании говорится, что когда Христос спустился в ад, чтобы заявить, что Бог нас любит, ветхозаветные праведники – Авель, Енох и Ной взмолились и начали в корчах вопрошать: "Что же мы сделали дурного?" Конечно, с точки зрения смерти – надо сказать, точки всецело математической, без сомнения, самой точной из всех – жизнь не есть нечто отдельное от неё, между ними не пролегает никакой пропасти, поскольку мертвые, умирая в неспособности продолжать производить давление в кровеносных сосудах своего организма, тем не менее качать кровь не прекращают: то, что они перестали говорить, еще не значит, что из их уст перестала слышаться речь. Но вот с точки зрения жизни данная перспектива, напротив, является весьма вредоносной, поскольку, чтобы единству их существа утвердиться – чего, с точки зрения жизни, еще не произошло, в отличие от перспективы смерти, для которой всё существующее пребывает в схлопнутом виде, – необходимо все-таки, чтобы они жили по соседству, соперничая и взывая к истреблению друг друга, и тогда – и только тогда можно будет решительно заявить, что они составляют единый организм: ибо невозможно жизни переходить в смерть, как бы пенетрировать её, вне того возбуждения, опорой для которого выступает видимость в ней собственного отражения. В этом смысле, конечно, жизнь не заканчивается на смерти: в этом общежитии, этом сожительстве, душно и сыро, невозможно выспаться, выселиться не представляется возможным и думается, что лучше бы и вовсе не заселяться было, но, кажется, только в этой бессоннице и возможно посреди невыносимого нагромождения различных шумов и сигналов приспособиться к молчанию смерти, её тихому тождеству со всем тем, что составляет наш повседневный рацион питания, наш поход в магазин, наши тревожные ночи и нашу рутинную праздность в кругу мерцающего медиа.