Post #1747

Целостнее и больнее Мы не становимся старее, циничнее, не пустеем — мы становимся целостнее и больнее. В красном свете vhs-экранов мы остаёмся юными, но не такими разбитыми, как были всю жизнь назад. Поэтому нельзя сказать, что на этом концерте — как в 2016. На нем как сейчас, как живые мы — живые. Обняв за плечи Княну, Лену, Олега и Машу я глупенько воплю: да это же как похороны скрипача! А это как поминки! А тебя на похоронах не было! А тебя не было на поминках. Я правда считаю, что это смешно. И когда он поёт «Плыви» (я не люблю настолько медленные песни), я — поплыла, разъехалась, Канонерское кладбище заплескалось в ладонях. Выбирала, пойти ли в мерчевой футболке с альбомом «Саду цвесть», но захотелось бархата и намазать всё лицо красной помадой. Кто я такая, чтобы отказать внутренней себе во внешнем бархате? Мне всегда кажется, что я нелепая и вызывающая в этой своей невозможности не двигаться под музыку (я не хожу на сидячие концерты, потому что мне там становится плохо, я не могу контейнировать столько звука, я даже в церкви под пение притопываю и покачиваюсь). Потом мне говорят, что я круто танцую. Потом меня просят: ты же будешь танцевать? Потом «это же надо уметь войти в такой транс. — Ладно войти, как бы из него выйти. Кажется, я в нем родилась». «Здесь не нужен герой» вдруг звучит как встреча Маргариты, мастера и Воланда в 90-е. И я бы написала такое, но в похожем настроении у меня уже есть «Меловой круг». Легко танцевать целый концерт («А вы тут чего спрятались, почему я одна за всех работаю: клуб для концерта нашла, теперь ещё за вас танцую, безобразие»). Легко подбегать к незнакомым людям, спрашивать, как их зовут и «скинь кружочки, на которых я танцую». Её зовут Аргентина Евдокия, и я смотрю на неё открывши рот и несу такую ерунду, что прежняя моя глупенькость скромно меркнет... Или не несу, а вполне остаюсь в рамках своего жанра. — А кто такой Олег?! — Я и сам уже 41 год пытаюсь понять, кто такой Олег, — отвечает мне Олег со сцены. — Если я узнаю, я тебе обязательно расскажу. Сложно — не увернуться от Машиной ладони, когда под песню «Хороводы вокруг ничего» надо водить хоровод. Мне весело, у нас большой слаженный хоровод, но я это делаю, просто чтобы себе галочку поставить: я и такое могу. На самом деле не могу. Слишком много разнонаправленных стимулов одновременно: звук, чьи-то руки, монотонное движение, синхронные волны. Вдруг на ассоциациях вспоминаю, что у меня в рассказе «Виноградный день» эпиграф из не слишком любимой Олегом песни «Лисы и волки». — Пусть я не знаю, кто такой Олег, но я знаю, что без неё никакого Олега бы не было, — и мы аплодируем Маше, и я ору, и вслед за мной орёт зал. Потом я беру сетлист, и Олег отдаёт мне тот, где нарисовал картинку. Потом я исчерпываюсь и утекаю с афтепати через пустырь мимо церковки, Потому что люблю кольцевую композицию: утром в церкви на Литургии отъезжала под удивительно заунывные распевы, никогда в жизни таких не слышала. Есть что-то неправильное в том, чтобы настолько выбиваться из всех рамок. Или правильное. Через барную стойку от Аргентины стоит незнакомый музыкант по имени Егор, и я слишком увлечена её именем, чтобы сообразить своё любименькое: ой, да ты же тёзка моего мёртвого бывшего возлюбленного! — Сейчас будет пара песен про смерть и любовь. — А можно только про смерть? — В конце будет... Хотя нет, там тоже про любовь, прости, Алина, без любви никак. Последними звучат «Огни». Электрический концерт скрадывал что-то такое из нутра. Когда осталась одна деревянная гитара (ладно, я знаю, что все гитары деревянные, но я про полость), стало совсем вхрусть поперек костей. И так в резонанс с тем, что пишется в моем нынешним романе. Впрочем, всё тут в резонанс, даже первая песня — врывает тебя под колени и в море: «Когда я умер...» Трудно не будет, будет: прыгать под «Ваньку», хрустеть «Лампочками», не любить «Электричество», разъебаться под «Неву» и «Корабли», отчего-то немедленно вспомнив «Королеву пустых трамваев». И саду в любом случае цвесть. #текст#синтаксическиесвязи