ризома

Сегодня в Вене закрывается первая крупная выставка Франчески Вудман за пределами США. Сильвия Плат от мира фотографии, снимать она начала в 13 — и покончила с собой в 22. За девять лет — более 800 черно-белых снимков. До того как мир заговорил о Мендиете и Каль, Голдин и Шерман, Вудман уже растворялась в обоях, исчезала в пыли и населяла пустые комнаты собственным телом. Моя личная обсессия — серия Polka Dot (первые 4 кадра). Рассматривала ее вчера, сидя в юбке в горошек!

На дворе 1983 год. Ну, по крайней мере для целей этой статьи. Представьте себе: журналистика — без уютного кокона онлайн-функциональности. Без Google Docs и его пассивно-агрессивных комментариев редактора. Без онлайн-ресерча и проверки фактов. Без Т9, без возможности гуглить «синонимы к слову эстетика». Вдохновение и информация — только из печатных источников, добытых в реальных местах или по настоящему телефонному звонку. Это начало рецензии на выставку ‘Electric Dreams: Art and Technology Before the Internet’ в Tate Modern, которую я читала вчера на ночь в своем любимом журнале Plaster Mag. Все критические заметки у ребят похожи на лендинг постов из авторских тг-каналов, но при этом в каждой из них, помимо ясного языка и обычных фото с телефона, — человеческие заходы, отсутствие дистанции между читателем, критиком/журналистом и самим искусством. Почти автофикшн! Мои любимые репортажи из последних: // Art Basel (блестящий абсолютно) // The Artist’ Fair (5 художников отдали детям на растерзание свои работы) // Ретроспектива Эда Аткинса

Доброй ночи от Лорены Лор и ее софиикопполовских цветов американских мотелей.

Everybody’s darling Джонатан Андерсон продолжает свои кураторские изыскания. На этот раз — выставкаПола Тека: возлюбленного Питера Худжара и художника, которому Сьюзен Зонтаг посвятила собрание эссе «Против интерпретации», сделавшее ее знаменитой. Несколько лет назад в интервью Wallpaper Андерсон признавался, что читает каталог ретроспективы Тека в Whitney и Queer Уильяма Берроуза — оба текста впоследствии нашли отражение в его проектах. А весенне-летняя коллекция LOEWE 2025 года — предпоследняя под его руководством — была выстроена вокруг бронзовых мышей Тека, фотографий Худжара и того самого сборника эссе Зонтаг. Если я влюбляюсь во что-то, то впадаю в настоящую одержимость, — говорил он Gagosian Quarterly. — Пол Тек — один из моих любимых художников всех времен. Я даже не понимаю, как бы мог существовать, скажем, Дэмиен Херст без Пола Тека. Часть работ на выставке — из личной коллекции Андерсона. Развеской он занимался сам, а за концептуальную рамку отвечал еще один одержимый Теком — Кенни Шахтер, художник, писатель и критик Artnet. AnOther Mag, посвятивший фичер выставке, справедливо замечает: Пол Тек — один из самых радикальных художников 1960-х, чье наследие на протяжении десятилетий оставалось в тени. Я думаю, мое время еще придет, — писал Тек. — Поэтому не хочу форсировать его, не хочу торопить… потому что тогда оно просто наступит — и сразу кончится. Лучше подожду дольше — и, может быть, успею по-настоящему насладиться этим. Но, конечно, время было не на его стороне. Как и не на стороне многих его современников, чьи жизни оборвались из-за СПИДа — они не дожили до коммерческого признания. Когда Питер Худжар умер в 1987 году, почти без гроша, он завещал все свое наследие профессору Колумбийского университета Стивену Кочу — боялся, что родители просто выкинут его работы. Рынка тогда попросту не было. Он не мог себе представить ни галеристок вроде Морин Пейли, ни посмертного признания. Для Тека подлинным достижением было вовсе не признание на рынке и не место в истории. Он никогда не каталогизировал свои работы. Не заботился об архивах. Не заключал договоров для передач работ в галереи. Он даже не готовил их к этому. Ему было неинтересно. Когда он решил больше не показывать Death of a Hippie (📷 7) — работу, которую мечтали выставить все галереи Нью-Йорка после успеха в Whitney, — он просто оставил ее в хранилище. Не оплатил счет. И ее выбросили.

Channel created