Post #1073

#смотритесами Юля Тихомирова о выставке «Материя сна» в ММОМА на Петровке Часть 2 Первый же зал — условная детская комната, тут старый шкаф, наполненный преимущественно розовыми платьями, сделанное художницей лоскутное одеяло с фрагментами, что сформировали ее личность, фотка маленькой Ксении с братом, большая картина с игрушкой-ежом, детский мольберик с рисунком юной художницы, три изрисованных кривых зеркала и ваза, на которой по-гжельски начертаны факты о детстве Ксении. Обращение к детству как, впрочем, и к своей личности вообще в рамках художественной практики требует невероятной самокритичности, изрядной доли рефлексии и способности отстраняться от себя: это редкие качества не только для художника, но и для современного человека вообще. Художника, решившего сделать себя основной темой своего искусства, реальность в какой-то момент неизбежно вынудит задасться вопросом: а почему вообще я и мое размышление о себе может быть кому-то интересным? Почему я важен для искусства? Ответы могут быть самые разные, например: я — это социально-эстетический конструкт, нестатичная идентичность, мерцающий гендер, неуловимая субстанция. Так возникают образы Синди Шерман и Владислава Мамышева-Монро, не пересмешники, но творцы множественных искусственных идентичностей. Или же: моя история формирования трансгрессивна, через свою историю может говорить болезненный и сложный опыт. Так появляются произведения Трейси Эмин. Первый ответ требует от художника пластической эрудиции, артистизма и нежной лукавой иронии по отношению к себе и к миру; второй — смелости попавшего в капкан зверя и отчаяния подведенного к черте человека, разнузданности художественного жеста. Этими ответами репертуар современного искусства не ограничивается, привожу лишь полярные, а оттого и наиболее яркие примеры этого спектра. Но как Ксения Драныш работает с темой самости? Увы, все залы выставки — это самолюбование проходящего психотерапию молодого человека. Здесь нет ни критического взгляда на себя, ни отстранения, ни попытки унификации собственной истории, ни, напротив, алхимического создания новой мерцающей идентичности или скрупулезного хирургического деконстрирования идентичности уже существующей. Ксения мыслит именно как инфлюенсер, чьи подписчики априори заинтересованы в транслируемой личности блогера. Художник же, в особенности молодой, не имеет такой подушки безопасности, а потому выдумывает более сложные способы работы со своей персональностью. Второй зал посвящен «темной стороне» человека, всяким кошмарам и ужастям, через которые надо пройти «на пути к себе». Кошмары, впрочем, тоже весьма расхожи и даже инфантильны: пауки, скорпионы, застрявшие в темных ветвях игрушки… — посреди зала инсталляция. Дерево, произрастающее из кровати, в ветвях все те же игрушки. Аллегория понятна. Графика и живопись художницы не способны окупить умопомрачительным мастерством небогатую концептуальную подноготную, а потому зацепиться глазом не за что. Мы не можем ругать художницу за инфантильность кошмаров, но можем справедливо вопрошать: неужели инфантильность их интерпретации никак не искоренить?!