Post #306

выражение "мои МОСХовцы" определенно обоюдоостро в том смысле, что как они открыты мной и каждый раз насыщаются полнотой моих вариаций, так и я открываю (нет, слово: принимаю) в себе что-то, что соотносится с эдакой экзальтированной, гротескно-честной, по-гусиному (как шея гуся, а не лебедя то есть) искривленной эстетикой этих картин. я не думаю о людях, мои МОСХовцы это не человек-Булгакова, не человек-Нестерова, не человек-Назаренко - мои МОСХовцы скорее субстраты не до конца застывшей ртути, которые вольны экспериментировать с собственной поверхностью - у кого шершавое (от части себя отрывать, на другую часть себя наклеивать), у кого-то маниакально отполированное, у кого-то оставленное так, но от взглядов отраженных зеркалом протертое до основания палимпсеста. поэтому я не пишу историю искусства и даже не знаю ее, топорное слово искусствовед тоже не подходит - я не медведь, который ведает, где мед. я просто знаю, что в меде есть что-то дырчатое, как в соте. дырчатое во вкусе, резервуары воздуха касаются десен. воздуха мало у Булгаковой, но достаточно у Нестеровой, а вот у Назаренко атмосфера протертая, недокрашенная где-то даже. у меня самой ощущение пространства вибрирует в расщелинке между зубами и покалывает зрачки: ощущение болезни детства, когда пространство переживается незнакомым, а время вот - родным, несмотря на то, что не различаешь часы и не ориентируешься по стрелкам. все это визионерство перестает быть таковым, когда я пишу: оно становится логичным и, будь у меня желание, я расписала бы эти ассоциативные связи с маниакальной точностью, то есть совершила бы обратную перемотку мгновенной редукции - эту мгновенную редукцию еще называют художественным талантом. точнее будет говорить о редукции, потому что все это крайне прозаично. индивидуализма в моих МОСХовцах нет и в помине: они все сливаются в субстрат семидесятых, который грезит и переворачивается сначала на один бок, потом на второй, а потом и на третий. так богов меняли диссиденты, вера в качестве протеста. субстрат меняет контуры, делится на несколько частей, но в итоге неизменно приходит к первоначалу. к той самой "атмосфере" семидесятых, о которой пишет Боровский/Флорковская и другие, кто писал об этом до меня. моя правая половина штудирует искусствоведческие труды, моя левая половина играет в визионера. в детстве я снимала очки и поочередно смотрела на мир прищурив то правый, то левый глаз. они у меня разные. по уровню плохого зрения. дифференция в дефекте. и только в соединении создается подобие четкой и стоящей ровно картинки. мои МОСХовцы тяготеют налево, поэтому я рвусь направо. одна часть спины болит сильнее другой, один глаз щипет острее, под одним ребром щемит настырнее. дисбалланс, который надо преодолевать силой воли. учиться учиться и еще раз учиться. читать больше, чем писать, а писать на полях больше, чем на чистом листе. сделать из каждой своей книги "московского витрувия". "равновесие порядка" - мантра из книги "дети синего фламинго". синий фламинго, кстати, это абсолютно МОСХовская птица. сова там не смотрится. капельмейстер птичьего концерта: кавер-версии. удивительно, что никто из реальных МОСХовцев не перепел Снейдерса.