Post #324

"живут, господь их сохрани, в музее мглы богоизбранной" - это из Кривулина, я отстраненно повторяю ее периодически и в разных обстоятельствах. вот у забитого бетоном входа в тоннель метро "курский вокзал", заплутав после афтепати и проходя через винзавод к вокзалу и станциям. никогда не темно, никогда не мгла, всякая снежная полянка разворошена задолго до меня, всюду жизнь. картину "всюду жизнь" я не очень люблю, потому что название лучше. а если название лучше (а не конгениально), то это не очень хорошо. так вышло и с "ненавсегда" (и рассмеялись слоги в слове ненавсегда). и так вышло с "великой пустотой". назло ресентименту и плачам и палачам я провела конец лета как в начальных клиповых кадрах "великой красоты" Соррентино. и это было более пустотно, нежели та выставка в руартс фондейшн. Горичева, Вейль - да мало ли кого можно припомнить к теме апофатика/женское. но нет, Фрейд. печальное. это же парадокс: мне, как критику, следовало бы поиметь больше тщеславия и желания перегнать произведение текстом. обхитрить, обставить, обольстить. я вроде как должна болеть за номинализмы, мы же якобы на одной стороне. а я встаю на сторону картины, поддерживая хрупкое равновесие порядка слова и образа. слова и вещи. гетеротопии: глоссолалия, выведенная на запотевшем зеркальном стекле - вот образ слова в романе "крым-тупик". когда мне приходится влезать в шкуру литературной критики, я делаю все наоборот: образы для слова, а не слова для образа. "...господь их сохрани в музее..." - в первый день нового года я ходила к анфиладе новой третьяковке и меланхолично бродила сквозь. сквозь смотрели статуи и сковзняк. сквозняк в зазоре между словом и образом, выстраивать заборы с зазорами, выстраивать решетки, играть в решетках в крестики-нолики, а потом переворачивать и в морской бой. всякие метаморфозы с листком бумаги. пауза кауза роза и кое-что на бумаге. на первом курсе вместо конспектов я вырывала листки из тетради и делала бумажные самолетики, иногда записывая запомнившиеся термины на них, пускала свою самодеятельность по аудитории и они кулем падали в кого-нибудь из сидящих рядом. иногда мне подыгрывал сквозняк. недоигранные шалости, недоигранные, как этюды Черни, потенциально бесконечные, потенциально вздорные. "живут, господь их сохрани..." - живут, куда они денутся. живут в угадайках, выжженных проекторных интерпретациях (Кривулин обращал внимание на журнальные репродукции, мой соратник), в запасниках, живут в моей памяти. устроили с удобством: слепки, репродукции, редкие оригиналы, выцветания, плесень, покоцанные, зализанные взглядами, тянущиеся сквозь стекло к пальцам протянутой руки, подлоги, истины, перерисовки, этюды, графика под глухим стеклом графина, залитая формалином, вот живые (ведь есть же всюду жизнь!), вот чучела, вот кунсткамеры, эфемерные встречи, разговоры и вопиющий материализм. "в музее мглы богоизбранной" - спокойно, это же как в Эдемском саду. а салоны, дело женское, низвергают в пучину света и своевременной современности. озаряют полуденным бестеневым раздольем, той самой минутой без теней, за которую надо успеть обдумать все, блаженно живя в мире без сомнений. в мире хитроумного идальго Дон Кихота. в мире рыцаря оленя. в мире пионерской отваги. а потом обратно, лечить роговицы от ожогов - в музей богоизбранной тьмы.