Post #472

Уже по названию выставки «Николай Рерих» видно, что особо изощряться авторы не собираются и ставка сделана вновь на известное имя. Хотя выставка «Дягилев. Генеральная репетиция» 2022 года в той же Новой Третьяковке, при своих недостатках, выбрала отличную проблему и тему: репетиция — и даже пыталась эту проблему разработать. «Рериху» повезло гораздо меньше, его представили именно так, как и ожидает условный «средний зритель»: духовность, Русь, восток, патетика, архаика, мирискусничество — буквально первое, что приходит в голову, когда слышишь имя Николая Рериха. Монографическую выставку-блокбастер можно считать удачной, если она представляет своего знаменитого героя по-новому, проводит ревизию «великого нашего искусства», «безусловного бриллианта» — показать то, что якобы «и так ясно» — вот, на мой взгляд, достойная цель для выставки подобного рода. «Николай Рерих» представляет своего героя именно так, как и ожидается. Дабы лишний раз не шокировать и не пугать зрителя видимо. Симптоматично, что в качестве главного открытия выставки представляется задник для оперы «Князь Игорь» на музыку Бородина — причем в экспликациях акцент сделан на том, что этот объект — самое большое произведение искусства, которое хранится в российских музеях. Вот эта гигантомания, акцент на БОЛЬШОМ и ВЕЛИКОМ является парадоксальным признаком упадка, музейного декаданса и фрейдистской бравады. «У кого больше, тот и круче». Эта тяга к нерефлексивный гигантомании присуща и руководству Пушкинского музея, вот цитата директора: «ГМИИ — универсальный музей: вся история от бизона до Барбизона, от Адама до Потсдама. У нас есть все…» — мало того, что это попросту подлог (Россия — не родина слонов, а в ГМИИ много чего нет), так это еще одно доказательство нынешнего курса больших музеев России. Программы нет, но есть некое ВСЁ. Почему ВСЁ? Потому что надо быть самым большим, самым великим и самым универсальным. Это внеличностная программа, не предполагающая риска выбора: выбора курса, работ, направлений, методологий… я честно пыталась вспомнить имя хоть одного куратора хоть одной из трех выставок. Увы, не вышло. Внеличностная тенденция, ориентированная не на проект исследователя, не на работу куратора-художника или куратора-режиссера, а не механистичное репродуцирование клише о «прекрасном, большом и великом» прослеживается сейчас в наших столичных музеях. Зритель становится на таких выставках пассивным потребителем того, к чему привык и чего ожидает, готовых ответов и догм «хорошего вкуса». Или же, как в случае Музея русского импрессионизма, уподобляется ребенку, внимание которого следует удерживать при помощи простых развлечений.