Найти похожее

#смотритесами Юля Тихомирова о выставке Егора Кошелева «Гештальт художника, или внезапная ретроспектива» в ММОМА на Гоголевском, 10. Часть 2: Между двумя полюсами инсталляций мы встречаем живописные серии Кошелева, прокомментированные его же текстами, ключевым из которых кажется «Любовь и ненависть к модернизму». В нем художник отмечает свои сложные отношения с модернизмом как автореферентной художественной доктриной, сломившей представления о том, что такое искусство, и идущей вразрез с классическим мышлением. Редукция и абстрактное формотворчество в ироническом ключе, не лишенном, впрочем, своей меланхолии, обыгрываются Кошелевым в сериях «Птичий концерт» и «Рисунки из кафе». И если с модернизмом художник выстроил отношения и осмыслил их, то эпоха, порождённая этим модернизмом, становится имплицитной линией выставки, которую можно было бы назвать «отвращение и влечение к постмодернизму». Ценностная и эстетическая горизонталь, которую провозгласил постмодернизм, нивелирует важность мастерства, личного отношения к самой материи искусства. Постмодернизм волен превратить искусство в квест по достижению бессмертия, который пройти способен плохой художник при должной смекалке и хватке. Кабаков сам считал себя бастардом в мире искусства: «Музей и вся культура для меня являются полем бессмертия. И культура для меня – это зона бесстрашия. Это тот родной дом, где тебя не ударят, не убьют. Моя жизненная парадигма – это родиться под забором, а потом познакомиться с прекрасной принцессой, которая гуляет в саду и которая за то, что этот мальчик, скажем, перевернется три раза через голову, скажет: «Пустите этого мальчика в дом». Это – попадание с улицы в дом, из провинции в город, из бытия в небытие». Егор Кошелев же, вспомним вступительный текст, законный наследник разнообразных традиций мирового искусства: принц-бунтарь волен свободно смешивать их, устраивать розыгрыши знатным вельможам от канона европейского искусства, общаться каламбурами на «ты», ведь он в этом доме свой. Кабаков вынужден был изощряться как мог, чтобы попасть в «зону бессмертия», в мир искусства, сама судьба подсказывала ему: выдумывай то, что избавит тебя от необходимости быть хорошим художником, но способно сдвинуть сами границы искусства, создать щель, в которую ты сможешь протиснуться. Бедняк, бастард и отброс может быть революционером. Принц-бунтарь – навсегда богема: революционер без революции, любящий искусство таким, какое оно есть; да и искусство отвечает ему взаимностью. XX век открыл нам, что формальные революции совершают плохие художники, не способные вписаться в мир искусства каким его видели все вокруг. Существует суждение о том, что история искусства в XX веке — это история его инструментализации: автореферентность искусства должна быть критической, а не апологетической, чтобы оставаться современной ей необходим радикальный жест разрыва, а (вос)создавать связи — дело искусствоведов. Художники предают искусство, но что делать современному хорошему художнику, так преданному искусству, его прошлому и настоящему, верящему в его будущее, но смотрящему на своего Другого, на плохого художника? Это драма Последнего Художника, талантливого живописца и остроумного выдумщика. Интепретатору же остается гадать: Последний Художник — это лирический герой или настоящий автор всей выставки?