Post #528

и нет, я все-таки не могу уйти в литературную критику, хоть и очень люблю современную поэзию с прозой. драйв и азарт арт-критики во многом связан с желанием тела и речи бросаться на амбразуру твёрдого. биться о фактуру иного вещества, нежели сама эта (не просто эта, моя!) речь, сам язык критика. литература, даже самая экспериментальная, все же ближе к моему инструменту, а потому, несмотря на невозможность точного перевода, поддаётся иллюзорно проще, без борений и -махий. может именно поэтому литературных критиков меньше да и пишут они в среднем скучнее: расслабляются, поддаются соблазну анализировать нарратив и веяния с влияниями, а не собственно межъязыковую тьму, не пространство напряжения «между», а вечное «вокруг». экфрасис в литературной критике можно перешагнуть и приступить сразу к манифесту, к номинализации, к контекстуализации — что важно, но не определяюще для настоящего текста о тексте. искусство, причём и концептуальное, и постконцептуальное, требует наглости и борзости от посягнувшего на власть над ним (а обречь в речь уже акт овладения, даже если полюбовного). выдергивая из пространства вокруг нужные слова, я то подхожу ближе, то отхожу дальше, то поворачиваюсь левым глазом, то щурюсь на правый — искусство требует напряжения тела, а силуэты слов вибрируют в мышцах. я люблю физиологическую сторону написания текстов, кажется, это единственные моменты, когда вспоминать о телесности себя мне приятно и не отвратительно. из тела уходят контуры, тело превращается в силовые линии, резонирующие с произведением. литература анализируется более неподвижно. бывают исключения, но речь курсирует в контурах меня, оставляя границы в покое. после хорошего текста болит спина, часто левая нога, шея и глаз (вернее за глазом) — нечто улеглось. я не знаю, что именно улеглось, затаилось и расползлось по контурам, иногда неуемно стреляя то в глаз то в голову, но это что-то породило текст. конечно я их чувствую как себя, лучше себя, конечно я к ним отношусь лучше, чем к себе. сейчас я думаю о фактуре разных решёток: проволочная сетка накинутая на белый холст (Лучишкин), сукровица и занозная ржавь (Гросицкий), роспись на гулкой крышке (декор станции метро «Комсомольская» кольцевая), клеенка Рогинского, окна здания ТАСС (Егерев). я цепляюсь за решетки руками, ставлю занозы на ладонях на глазах на память.