Post #719

#смотритесами Юля Тихомирова о выставке Владимира Яковлева «А в степи: бушует ветер…» в ЦСИ AZ/ART. Часть 1: Пейзаж, натюрморт, портрет — жанровые первоосновы. Природа, предмет, человек — ключевые элементы умозрительного бытия. Выставка Владимира Яковлева «А в степи: бушует ветер…», проходящая в Центре современного искусства AZ/ART, показывает, как три основополагающих живописных жанра питают друг друга в творчестве гениального художника-аутсайдера. Бытует мнение, что гениальный творец и его произведения не поддаются историко-искусствоведческому анализу, что его работы вызывают аффект, но не встраиваются в историю искусства. Владимир Яковлев один из таких художников-отщепенцев, трепетный автор «портретов ветра» и творец-затворник. И все же для того, чтобы вдумчиво оценить его произведения, необходимо обозначить его художественное сродство, его генезис и его собеседников. На выставке в AZ/ART представлены работы, явно апеллирующие к пуантилизму и ташизму и вместе с тем, несмотря на обилие работ, инспирированных модернистскими исканиями, Яковлев не предстает эпигоном. Все благодаря инъекции субъектного своебразия. Импульсом к началу художественной работы для Яковлева стал Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957-го года, во время которого советский художник увидел западноевропейское современное искусство. Вот, например, ранние портреты. Тонкие, вытянутые лица, вычерченные болезненно-точной, хоть и порой дребезжащей линией Яковлева напоминают блаженной меланхоличной вытянутостью скульптуры Бранкузи. А общим предком всех этих людей с графических портретов 1960-х годов является Даниил Хармс с портрета кисти Алисы Порет: гротескные черты, насупленно-просветленные образы, — все это плоть от плоти абсурдизм вывернутой лирики XX века. Тонкая стерильная скульптурность резонирует в ранней графике Яковлева со страдальческим абсурдизмом ОБЭРИУтов. Цветы Яковлева гармонично перетекают в портреты: красноречив в этом плане графический лист «Цветок в стакане и яблоко» (начало 1960-х), — де-факто это натюрморт, но стоит отойти дальше, чуть прищурить скептический глаз, и выверенная композиция предстает парадным портретом. Стол — массивное туловище, шея — стакан, голова — цветок. Натюрморт оживотворяется и становится чувственным сюрреализмом. Фигуры людей, на которые накладывается метафизический крест, резонируют с творчеством Эдуарда Штейнберга, эдакового «припудренного Малевича». В отличие от Штейнберга, Яковлева своей неровной фактурой, сложными колористическими коллизиями и поветрием ар-брют придает религиозно-супрематическим коннотациями личную болезненную субъективность. Сюрреализм оказывается важнейшей темой при рассмотрении генезиса художественной лирики Владимира Яковлева. Известная сюрреалистическая композиция, человеческий портрет совмещенный с наплывающим на физиономию натюрмортом, используется и Яковлевым: вот «Портрет с бутылкой» (1969), а вот многократные «портреты с крестом», есть и «Автопортрет» с левитирующим у лица яблоком, — магриттовская тема. Но если пластика сюрреализма сопоставима с глянцем застывшей ртути, то яковлевская кисть неровная, колорит нервический, композиция диссонанса. Никакой гладкой стерильности магриттовского сюрреализма нет и в помине.