Post #786

#смотритесами Гаргантюа генерирует гомункула. Юля Тихомирова о выставке «Генератор счастливых случайностей» Ивана Горшкова в ГЭС-2. Часть 2: Впрочем, не один Рабле вспоминается при просмотре фильма «Генератор счастливых случайностей». Представитель «воронежской волны» Иван Горшков не может не знать о легендарном фильме своих соотечественников Романа Дмитриева Кирилла Савельева «Гомункул» (2015), одним из героев которого стал «гений всех времен и народов» афорист Аркадий Давидович. Сюжет фильма прост: это алхимическая мистерия в декорациях постсоветских окраин. Два гопника создают гомункула, алхимичский клон человека, параллельно фантазируя о том, как он будет жить и как они будут жить с ним. Киноязык, выбранный Дмитриевым и Савельевым, сочетает в себе элементы мокьюментари, оттого порой кажется, что мы смотрим настоящий аутсайдерский видеодневник. «Генератор» Горшкова, кажется, корреспондирует с «Гомункулом»: в обоих фильмах есть элементы мокьюментери, аудиальные глитчи, аутентичные персонажи одновременно «из народа» и из средневековых легенд, и у Дмитриева-Савельева, и у Горшкова центральная тема — оживотворение материи. В середине фильма герой Горшкова, вмиг посерьезнев, признается: «паранойя такая, что все это живое», — ему чудится, что постановочный натюрморт с жуткой силиконовой маской старика, волосяным тортом, драконами и хвостиком ананасам может ожить. Лейтмотив Горшкова — это пограничное состояние между человеческим и нечеловеческим, машинным и рукотворным, созданным и найденным, абстрактным конкретным. В этот ряд органично встраиваются оживотворенная материя и мерзкая плоть, переваренная пища, гомункул. Однако при всех тождествах не менее важны различия между «Гомункулом» и «Генератором»: более непринужденная интонация Горшкова, более быстрый темп, качественный продакшн, подростковая дурнина, которой нет у видавших виды полукриминальных алхимиков с воронежской окраины. Горшков в большей степени заигрывает с жанром theory-fiction, нежели с народными легендами. Архитектура выставки в ГЭС-2 отсылает к огороду и загородному быту, в пространстве которого происходит часть действа в фильме: пол заполнен «грядками», внутри которых «произрастают» рельефы и скульптуры, а фальшстена с экраном сделана в форме теплицы с двускатной крышей. Казалось бы, логичный ход, и все же из-за своей белоснежной гладкой стерильности архитектура чрезмерно диссонирует как с объектами, так и с фильмом, — в этом случае контраст не дополняет произведения, но практически нивелирует пародийно-мистериальные флюиды фильма и работ Горшкова. Переизбыток, ликование, поглощение — вот как можно описать эстетику Ивана Горшкова. Достигает он их при этом при помощи «холодных» алгоритмических действий, привлекает себе в ассистенты роборуку и другие новейшие технологии. Все это можно было бы принять за некритический гедонизм, инфантильное потакание современному соблазну радостного потребления, но все же фильм сосредоточен на иных ипостасях материи: в креме торта клоки волос, органика гниет, разлагается, тлеет, — звук сбивается, лирический герой художника на мгновение приобретает монструозные черты. Дискомфорт, эффект зловещей долины, тошнота… может ли их нивелировать бесстрастный роботизированный переводчик? На выставке в ГЭС этот вопрос нереливантен: ведь нам при помощи гиперболы и гротеска раскрыли процессуальную подноготную. Разложение, гниение и триумф тлена оказываются необходимой составляющей гедонизма. Счастливая случайность произрастает из перегноя. * галерея, которая представляет Ивана Горшкова, называется «Х.Л.А.М.», а одна из последних его выставок на данный момент открылась в «Гараже», однако в фильме и хлам, и гараж буквальны.