Post #885

Музеон для меня дело личное. Потому внесу посильную лепту в разговор о «фильме ужасов» и «параде мертвецов под присмотром сатаны». Мое первое сданное в МГУ эссе было посвящено Музеону. Первый курс, описание и анализ памятников, выберите что угодно «на пробу пера». Я выбрала памятник Дзержинскому и памятник Сахарову. Вместо одного эссе де факто вышла ди(а)логия, во время работы над ней я поняла, насколько не случайно расположение скульптур в этой руинированной советской Атлантиде. Дзержинский — колоссальная вертикаль, однако не становится доминантной из-за того что его прикрыли кроной дерева и оставили без подобающего освещения, прямо напротив (!) него в то время сидел академик Сахаров в натуральный человеческий рост (антагонизм гигантомании Вучетича), сидел на скамье подобной настоящим циркулярным лавочкам музеона, сидел с ногами по щиколотку вросщими в землю. Он, при всей своей физической мизерности, деталью намекал: нет, сдвинуть меня не выйдет. Это напоминает финальную сцену «Ученика» Серебренникова, в которой учительница прибивает свои кроссовки к полу и говорит: «Это мое место и я никуда не уйду». И вот так лаконично разыгрывается антитеза: Дзержинский — Сахаров. Но и это еще не все, участок рядом — памятник жертвам репрессий и кладбище вождей — образует треугольник. Сталин с отколотым носом, как бы выходящий из массива розоватого гранита, динамический фантом, несущийся на Сахарова. Рядом положены головы убитых во время массовых репрессий. Праздношатающийся по Музеону непременно окажется в середине этого треугольника. И вот это уже виртуозная пространственная режессура. Да, Сахарова там уже нет, его незаметное присутствие сменилось звенящим и явственным отсутствием. И все же такое было. Но и сейчас Музеон прекрасен. Ксении, автору канала ку-ку, хочется пожелать понять, что искусство — это не велодорожка, чтобы быть комфортным, удобным, выхолощенным и приятным глазу. Искусство может мешать. Искусство может быть неказистым, покоцанным, истерзанным временем. На постаменте Джерзинского до сих пор видны следы желтой краски. У Сталина отколот нос. Они ржавеют. Так и должно быть, суть Музеона не в консервации, а в том, чтобы быть воплощенной метафорой деформирующийся памяти. Толчея скульптур конца СССР не столько толкучка (или бал сатаны), сколько эротико-религиозная ассамблея. По крайней мере в первых линиях этого непарадного построения явно читаются две взаимопроникающие темы. И только благодаря Музеону можно увидеть это парадоксальное соотношение в позднесоветской и раннероссийской скульптуре. Музеон — это убогая руина памяти, ветхая иссушенная Атлантида, изобилующая умильно-жутковатыми зверолюдьми, устращающими фантомами вождей и облаченными в камень любовными записками. Музеон — это не джентрифицированный фудкорт, не собянинская вылизанность Москвы, это славщавая рана, это странный колумбарий, это контактный зоопарк курьезов, это адекватный современности взгляд на во многом непритязательное прошлое.