Post #910

#смортритесами Юля Тихомирова о выставке Евгения Михнова-Войтенко «Свечность» в pop/off/art 2.0. Часть 1: Свеча горела на столе, или волею случая Слово «свечность» ощущается самодостаточным. Изящный неологизм художника Евгения Михнова-Войтенко, придуманный им во время экспериментов с материей графики, хочется смаковать. Еще лучше в словосочетании: «свечность человеческая» — тут еще и аллитерация, свист и чеканная жесткость. Действительно точные слова и сочетания слов способны становиться мощнейшим импульсом к работе воображения. Свечность — и вот уже сама собой появляется в голове картина: не до конца закрытая оконная рама, сквозняк, колышущий свечу, стоящую на столе. Ветер причудливо раздувает истонченный тюль и комнату посещают фантомы, чтобы через мгновение вновь опасть понурыми блеклыми занавесками. Конечно, Пастернак, конечно, «Доктор Живаго». Даже не читавшие роман наверняка знают рефрен: «свеча горела на столе, свеча горела» — эти стихи Пастернака пели Александр Градский и Алла Пугачева. Такое совмещение, основанное на игре ассоциаций, может показаться произвольным. И все же порой именно пространственное ощущение (мнемонический экзерсис!), пришедшее в голову почти автоматически, дает ключи к пониманию произведения искусства. Итак, серию «Люди-свечи» Михнов-Войтенко создает в 1960-е годы, в Ленинграде. В то время художник работал над плеядой серий, посвященных освоению всевозможностей таких материалов как тушь и бумага. Лаконичный набор инструментов: тушь, вода, сажа, бумага — и потенциально безграничное количество вариаций. Михнов в это время сосредоточился на герметичном формотворческом эксперименте, разные стадии которого можно увидеть в галерее pop/off/art 2.0. Отличительная черта методов Михнова-Войтенко — это его необходимость отпускать композицию формироваться саму по себе, органически, при помощи природных стихий. И при этом контролировать каждую мелочь, выхватывать тот самый момент, когда надо вмешаться. Вот заглавные «люди-свечи», напоминающие то истонченные силуэты Моранди, то готические статуи в балахонах, то нечто органическое, скажем, поперечный срез дерева, его годичные кольца, а порой и архитектурные элементы, например, вытянутые ниши в соборах. Графика Михнова-Войтенко поражает своей парадоксальной монументальностью: художник не тяжеловесен, отнюдь, порой даже избыточно тонок, однако силуэты в его работах можно сравнить с пианиссимо, сыгранном на органе в пустом храме. Монументальность графики Михнова-Войтенко — это монументальность эхо. Это масштаб мгновения, во время которого сквозняк впускает в оконный тюль призраков. Рядом же пример «метода-вычитания», применяемого художником: в процессе засыхания слоев туши он как бы вынимал часть еще жидких капель, оставляя от них лишь тонкий контур. Появляются линии-капилляры, так лист приобретает фактуру. Эта же хирургическая линия-редукция используется Михновым-Войтенко и для создания пластического резонанса. Одна из самых запоминающихся среди представленных на выставке работ — так называемая «двойная рама». Ведомые водой разводы туши окаймляют пустое пространство в центре листа, но и эта первая рама оказывается поражена скальпельным изяществом лаконичной линии-вычитания. Манерные разводы сталкиваются с точностью безжалостной редукции — и все это обрамляет пустой центр.