Post #916

О ПАСХАЛЬНОЙ ИНСТАЛЛЯЦИИ АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО В сборнике Андрея Вознесенского «Гадание по книге. Вещи последних лет» (1994) зияют дыры. Сквозь дыры следует кидать кости и гадать. В поэтическом же универсуме Вознесенского сквозь дыры постоянно кто-то глядит. Через дырочки белья зияет небо небытия, дырочки-розетки оказываются гостьями из тьмы посмертия: подсматривание и Пустота – ведущие мотивы в искусстве Вознесенского 90-х. Это не изолированные друг от друга темы. Напротив, Пустота может подглядывать, заставляя людей прогибаться под тяжестью руинированной рутины («Дача небытия» (1992), может служить проводником-порталом для жеста, взгляда и волеизъявления судьбы, как в ритуале, предложенном в «Гадании по книге». Пустота может быть как вопиюще белой, так и траурно черной. Она может быть и пространством, в котором существует, из которого слышится поэтическая речь. Последнее относится к «Пасхальной инсталляции» в Брюсовом переулке (1994). Огромное пасхальное яйцо, представляющее политическую карту мира, зияет провалом по контуру СССР. Тень софитов удваивает литеры, превращает ХВ в XX В. Сквозь провал виднеется поддерживающий каркас, напоминающий леса замороженной стройки. Эта инсталляция – остановленное становление, явленная пустота, прореха на карте и, в сущности, провал. Все, кажется, доступно и просто. Сегодня эта инсталляция вкупе со стихами («Россия Воскресе», молитвенный «безразмерный сонет» из тридцати одного псалома) выглядит почти скандально: то ли памятник ресентименту, использующий религиозную риторику, то ли хулиганская, светская апроприация православного сюжета. Выдвинуть аргументы можно в защиту любой из двух интерпретаций (тексты псалмов поэмы – в помощь), но это не приблизит к пониманию центрального образа работы. Каков же нерв как инсталляции, так и поэтического сопровождения, и как этот образ согласуется с сегодняшней реальностью? Молитвенный сонет не предполагается комментарием к инсталляции, равно как и инсталляция не является просто иллюстрацией к псалмам. Чтобы произведение полностью раскрылось, их следует мыслить единым целым. И затем уже задаться вопросом: в какой позиции по отношению к России находится сочиняющий стихи и возносящий молитвы? Автор и лирический герой находится в Москве, он многократно подчеркивает это, вводит многочисленные топонимы, делает акцент на конкретике нахождения внутри ситуации. Но, как мы видим в инсталляции, Россия — это Пустота. Следовательно, полифоническая молитва (в ней есть и основная мелодия, и ведущий голос, но иные голоса продолжают терзать текст, один из псалмов так и назван — «Многогласый») доносится из Пустоты. Этот простой, но точный образ безвременья и не-места оказывается конгениален сегодняшнему состоянию многих людей – тезис “Where are we? Nowhere now” звучит на разные лады в параллельно протекающих беседах. Нигдейность и потерянность соединяет «Пасхальную инсталляцию» с современностью. Важно, что из Пустоты доносится многоголосие. В поэме нет единой линии, нет одного непререкаемого утверждения: лирический герой терзается голосами других и внутренним голосом – так, в «Псаломе слома» он вообще сомневается в том, что Россию следует воскрешать. Бродящие в пустоте Марии вытаскивают из волос репейники Империи. Пустотная полифония. Но что есть в сущности эта Пустота? Уже отмечалось, что Пустота у Вознесенского это и портал для подглядывающего, и сам подглядывающий, и звук, и, в случае «Пасхальной инсталляции», Пустота — это место. У нас есть карта этого места, явленная в поэтическом молебне. Это Москва, но не привычная нам столица, а город мерцающей метафизики, где правит бал экзальтированная мистика. Пустотная Москва представляется местом, где предметы, явления, люди и места одновременно являются в мирской и божественной ипостасях, где безапелляционность может быть как проповеднической, так и нахально-хулиганской: «против псалома нету приема!».