Post #917

Странность Москвы выражена в неустойчивом, протейном сосуществовании мещанства и высокой духовности: «Салонный Псалом», масс-медиа месса – крайности переходят одна в другую, органично сосуществуя в одном предмете, явлении или герое. Мы не можем быть уверенными наверняка в доминировании той или иной крайности: они мерцают, переливаются, сливаются воедино, в конце концов, ускользают от драматического разрешения, от однозначной интерпретации. Это правда святой дух, «за толпу принимаемый издали»? Или это слепая вера в проповедническую силу поэта, который всегда «больше, чем поэт», который заставляет принимать желаемое за действительное? У Вознесенского читаем: «…России последний евангелист я — Голгоф, принимаемых за Пречистенки» — миссионерство поэта оказывается как истинным, так и комичным. Все вновь на грани фола. Неслучайно многие решения Вознесенского строятся на оговорках, словосхожести, misunderstanding божественной природы. Слова скользкие, взгляд не может уцепиться, срывается, запинается. В Москве Вознесенского победил «III Иррационал», в ней балом правит сюр. Неслучайно поэт посвящает целую статью выставке Сальвадора Дали в Москве. Рефреном мельтешащее, суеверное «чур меня, сюр!» — относится не только и не столько к самому Дали, сколько к тому, как Вознесенский ощущает современность. Для Вознесенского Пустота связана с фигурой Дали и в целом сюрреальна; например, в статье он вспоминает, как летел над тайгой и вглядывался в «выбритые наголо многокилометровые квадраты», узнавая в них пустоту сюрреализма, которая может быть «натянута на Лицо как чулок или маска ОМОНовца во время операции». Но действительный апофеоз Пустоты происходит именно в «Пасхальной инсталляции», центральный образ которой — страна Пустота, из глубин которой возносится многоголосая молитва. Карта страны этой сюрреальна; ее природа мерцающа, непостоянна, обманчива. Обитатели Пустоты комичны, косноязычны, юродивы, сыты, как герои поздних романов Мамлеева, бедны, как девочка со спичками и мальчик у Христа на елке, а поэты тут вдохновенные и разомлевшие, у них «анти» – провозвестник античности. Вот такой образ России представляет читателям Андрей Вознесенский в 90-е. Формульно он может быть выражен так: “Here and now – nowhere.” Летом, на выставке «Вещь. Пространство. Человек» в Новой Третьяковке, я смотрела в «Аппарат для наблюдения пустоты» Ивана Чуйкова. Аппарат представляет собой инструмент создания рекурсии: смотрящий встраивается в бесконечный зеркальный рамированный коридор. Схожую рекурсивную сцену Вознесенский выстраивает в стихотворении «Дача небытия». На героев смотрит пустота, но они сами уже в ней: «В поступках, в дырочках белья / зияет небо небытия — в друзьях пришедших и уходящих — куда? / Наверное, в телеящик, уже оттуда на нас глядящих, / в жуть сентября, где и ты и я — живые дети небытия». Герои пытаются уехать с этой дачи и в конце концов у них получается. Но это лишь иллюзия: если от взгляда трансцендентной, подглядывающей пустоты еще можно скрыться, то куда уйти от пустоты имманентной? Вот и смотрят друг на друга. Сквозь «дырявое время».