Post #941

#смотритесами Юля Тихомирова о выставке «Знаки препинания» в ГЭС-2. Часть 2: Эти же опасно-нежные металлические артефакты оказываются физически явлены в других нишах: расцарапанная поверхность, сплавленные воедино шпильки… а вот и вид Куршской косы рядом с настоящей старой косой. Здесь препинанием становится многозначность: волосяная коса, географическая, инструмент. Подняв голову наверх мы видим решетку: в литературном тексте мы подобное не встретим, но вот в нотной грамоте существует решетка диеза. Вставший рядом с нотой, он добавляет ей второе значение, меняет белую клавишу на черную. Финальный раздел отличается от первых двух наличием слов. В «Павильоне материнского языка» Евгении Сусловой буквально звучат слова, которые художница характеризует как «общие места в отношениях матери и дочери», Сам Павильон представляет собой пространство, в центре которого располагается зеркальный кристаллический конус, из нутра которого доносится механически сгенерированное: «Не мешай», «Подрастешь — поймешь», «Не ной». Гораздо интереснее, впрочем, динамика, которую задает ритм движения кристалла. Каждая его грань — зеркальная, в него так и подбивает посмотреться, убедиться в своей целостности. Мы действительно смотримся в своих родителей и хотим увидеть себя через них, собрать свой образ их глазами, структурировать себя любовью. Но чтобы не терять свое отражение в мерно вертящемся зеркальном кристалле надо двигаться вслед за ним. Чтобы сохранить свою отраженную целостность необходимо неловко поспевать-вслед, подстраиваться под чужой ритм пусть и родного существа. Телесное, физическое неудобство, построенное на сбитом и неестественном ритме — вот буквализированная метафора сложных родительской-детских отношений. К эстетике детского обращается и Лиза Бобкова, чья инсталляция «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» посвящена алогичности. Сшитые из фрагментов протекающих труб лестницы, которыми невозможно воспользоваться, эдакая инфантильная пародия на Пиранези. У их подножия растекаются лужи-кляксы, ассоциирующиеся с логотипом детского канала Nickelodeon. Графическая серия, поставленная рядом, представляет собой чернильные звуковые волны, оказывающиеся белым шумом, тупиком коммуникации. Так скульптура и графика на своих языках рассказывают об алогичности и бредовости, объединяет же их нарочито детская инстанция, за которой кроется интенция поговорить о чем-то вездесущем и тревожащем. Последняя работа, «Lingua ignota» Марии Романовой, возвращает нас к заявленной с самого начала теме паузы и тишины, встревающей в чувственные отношения. Мария Романова создает лабораторию из далекого будущего, в котором спиритические сеансы и коммуникация между параллельными вселенными сошлись воедино. Это лаборатория женщины-ученой, которая как-то вышла на связь с другой женщиной, из другой вселенной. Они стали общаться и сблизились, но судьба, однако, не была к ним благосклонна и связь насильственным образом прервалась. Обитательница лаборатории не знает, что случилось с ее собеседницей, быть может она и весь ее мир сгинул в небытие, но она не оставляет попыток наладить связь: свидетельства этих попыток мы и видим в инсталляции. Лаборатория напоминает рабочее пространство алхимика или барочные кабинеты редкостей: тут и заспиртованные части тела, и модель тонкого тела, и гербарий, микроорганизмы, и научные природы, и высокие технологии из будущего, — все это, впрочем, может быть трактовано как фрагменты воспоминаний горюющей. Результатом обсессивных изысканий стал аппарат, выдающий оборванные реплики, постоянно перемежающийся сбоями, паузами. Активировать его можно дотронувшись до мембраны, содержащий волос. Эдакий научно-фантастический «Омут памяти» из «Гарри Поттера». Связь прервалась, но есть горькая память. Впрочем, перемежающаяся цезурами. Это сай-фай баллада, псведо-сайнсарт, романтическая история неудачи. Пауза становится символом невозможности, а цензором выступила трагедия.