Post #951

Небо безумно нравилось мне сегодня несколько минут. Десять или около того. Оно было похоже на не до конца стертые росчерки на бумаге. Кто-то писал-писал, порой телом и головой впадая в кататонию, размазывая тёплой тыльной стороной руки свежие карандашные строки. Потом, видя графическую сумятицу, стирал некачественным ластиком. Потом вновь писал и вновь стирал. Пустотный палимпсест — множество наложенных стираний. Такое небо. Небо и на обложке книги Игоря Гулина «Двадцать. Тексты о русской литературе XX века» изданной любимым Носорогом. Тёрнер, чьё небо вначале показалось мне мраморной фактурой старинного письменного стола. Небо и письмо — вот такая рифма. Книгу я прочитала залпом, литературная критика — вторая моя любовь. Вторая после музыки и, в отличие от первой, сбывшаяся банально. С ней мы рассталось добрыми друзьями, хоть поступила я как паскуда: мне стало скучно. Писать про буквы буквами — не увидела азарта. Что ничего не получается я поняла, когда осознала, что вначале перевожу книгу в художественные образы, а после описываю и анализирую уже эти образы, а не сам текст. Так было с книгой Руслана Комадея, к которой я продиралась через поздние работы Петра Беленка. Было так и с Парщиковым, и с Вознесенским и с другими. Составлять слова хотелось о том, что само по себе их не содержит. Экфрасис должен быть ненасытным, нереализуемым и томительным. И все же с литературной критикой мы остались друзьями. Поэтому я заранее уважаю литературных критиков! Это же самоотверженность какая, сидеть читать, это вам не на вернисажах тусоваться как у нашей профессиональной братии принято! Читала на улице, когда ко мне подошла компания мужчин. Плотных, неприятных, с жирными жестами. — Девушка, а вы мне почитайте вслух, прошу, а то я ж ни одной книги не читал! — Боюсь, будет скучно. — Неужели книга такая плохая? — Нет, вы не поняли. Мне будет скучно — вот это только меня и волнует. А книга прекрасная, особенно мне понравилось про Олешу: там произошла рекурсия [отрывок в фото]. Филигранно — про Платонова, парадоксально и тонко — про Николая Островского, но показывать его не буду, читайте всю книгу. В небе пролетела кажется чайка. Вознесенский: «чайки трусы Бога». Технически, чайки — это стринги. Что помешало поэту написать так. Вероятно осознавал, что сделав этот шаг, сорвётся в пропасть пошлости. Да, уметь держать баланс — это наверное самое важное. Но как приятно почти сорваться! Удержаться на ногах уже поскользнувшись! Вознесенский хорош на грани. Вот грачи на позднейших авторских версиях знаменитой картины Саврасова — тоже галки-трусы. Где пролегает грань меж ещё хорошими версиями этой картины и уже водочной халтурой? Где пролегает грань между словоблудием и славословием, между нарциссизмом и рефлексивностью?