Post #1126

Блевать меня тянет со всего этого праздника жизни. Покойный Доренко при жизни говорил, что русский народ — народ подросток. Тогда мне было это очень обидно, а сейчас я понимаю, что Доренко еще накинул нам пару годков зрелости. Государство российское, вернее, власть в этой концепции была строгим и жестким родителем. Ну и сейчас мы поссорились сильно с родителем. Вернее, он с нами. Думаю, он сильно разочарован. Как и любой родитель, он думал, что ребенок сам станет "лучшей и идеальной версией себя", а оно вон как вышло. Пару лет даже удавалось находить что-то вроде общего языка. Какое-то время мы даже почувствовали себя одной семьей, казалось бы — с кучей родовых травм и ворохом не самых приятных воспоминаний, где папаша бил, а чаще просто издевался, но вот так складывались обстоятельства, что на какой-то короткий промежуток времени наш родитель номер 1, 2, 3 и далее начали слышать и слушать своих чад. До полного признания далеко, но это было начало — раньше мы не особо общались, не особо понимали, зачем друг другу, но родитель начал внезапно понимать, что без нас никуда. Что придется идти где-то на компромисс, где-то отказаться от идей родительской молодости, а в чем-то даже, представить страшно, слушать свое чадо — особенно когда оно рассказывает про вещи, которые уже бесконечно от тебя далеко. Родителю подсказывали другие члены семьи, из менее старшего поколения, всякие дяди активно делали вид, что они на волне с ребенком, на которого долгое время забивали хуй. Некоторые дяди даже начали нам нравится, хотя ранее мы все плевались от их дурацких привычек, а обещания купить нам машину к совершеннолетию уже набили оскомину. А потом родитель передумал. Вновь нарисовал себе удобную старую картину мира, вновь решил делать в квартире все сам, затапливать полы, перерезать кабеля, потому что по ним разносят всякую заразу, бить роутеры, срывать плакаты наших любимых музыкальных групп. Нас посадили под домашний арест, хотя мы выполняли всю домашку, и совсем не общались с плохими компаниями. Но папаша наш продолжал — и странных друзей с акцентом завозил, и с мутными людьми из своего прошлого общался, и все наши чаянья оказались разбиты. В нас он до сих пор видит свои надежды, но то, кем мы стали на самом деле — и чем дальше, чем больше он будет стараться этот конфликт исправить, перед его уходом на пенсию. Мы же продолжим расти сами. Взрослеть придется, хоть у нас и очень плохо с сепарированием, мы его откровенно боимся. Расти мы будем сами, воспитывать нас будут мертвые дедушки — кто в белой, кто в красной форме, у кого какие семейные альбомы остались. Конечно же, никуда не делась и наша библиотека, которую папа все хочет отобрать, но поздно, многое уже переписано в отдельные бумажки, которые он никогда не найдет. Мы будем и дальше сбегать из дома, все меньше общаясь с отцом и интуитивно отказываясь от всего того, что нам его напоминает. Сделаем на этом пути много глупостей, но пора — либо мы построим наши личные границы, либо будем тенью желаний нашего отца. Драться с ним и друзьями его не станет, стерпим побои, утремся, но фигу в кармане не выпустим. В конце концов, мы дойдем до важнейшего пункта взросления — осознания, что наш родитель такой же как и мы. С кучей ошибок, страхов, сомнений и, самое главное, без какого-либо универсального спасительного плана. Дом наш уже начнется сыпаться, трубы придется менять, но все это будет по плечу, если бы не окрики родителя, который будет запрещать нам в старческом маразме выкидывать мусор и заново проводить вай-фай.