Post #3472

Цыганский элемент нашей многонациональной мозаики в очередной раз подтвердил свою особенность. Ведь когда-то именно на этом примере наше общество впервые столкнулось с поведением агрессивной криминализованной диаспоры восточного типа, и поведение всех других диаспор нами оценивается именно в сопоставлении с этим образцом. Мы видим определенную модель социальной и хозяйственной активности кочевого этноса, которая на языке российской этнологии кочевниковедения именуется экзополитарной моделью экзоэксплуатации. Что это значит на практике? Экзополитарность — это такой тип организации кочевых обществ, при которой весьма слабый порядок, степень управляемости и цивилизации внутри сообщества сочетается с сильным представительством этого сообщества вовне. Кочевая община может быть совершенно анархична, руководствоваться понятиями родоплеменного строя, но у нее есть хан, который направляет набеги вовне, требует у соседней дань и т.д. А экзоэксплуатация — это такой тип хозяйства, при котором община или этнос выживают не за счет эксплуатации природы (земледелия, скотоводства, рыболовства, охоты, на худой конец), а за счет присвоения ресурсов других обществ. Этими способами присвоения могут быть насилие и грабеж, воровство и обман, наконец, торговля. Но поскольку честная торговля больших скорых барышей не приносит, требуя эквивалентности обмена, то это торговля либо с элементами обмана, либо запрещенными товарами (наркоторговля, контрабанда и т.д.). Разумеется, модель экзополитарной эксплуатации использовало множество кочевых народов — гунны, тюрки, монголы, крымские татары… Но по большей части это была эксплуатация вооруженная, завоевательного типа. Кочевник приходил к земледельцу и требовал дань, получая ее, пока не слабел и не сменялся другим кочевником или не уничтожался земледельцем. Случай цыган — это история попытки выживания экзополитарного сообщества и сохранения им экзоэксплуатационного хозяйства с позиции слабости. «Рома» (кстати, это самоназвание не имеет никакого отношения к римлянам) никогда и нигде не составляли большой завоевательной орды — будь так, они ненадолго бы прославились в истории, а затем погрузились в бездну забвения. Напротив, они всегда и всюду были меньшинством на грани неприкасаемости и, вытесненные в эту нишу, сосредоточили в своей среде множество криминальных и табуированных занятий — кражи, гадания, проституция, хотя, разумеется, занимались не только этим. Но если, будучи меньшинством, в обычных занятиях, таких как кузнечное ремесло, они составляли конкуренцию этническому большинству, то в криминальной сфере для них нашлась та общественная ниша, которая воспроизводится и закрепляется культурой и воспитанием внутри и стереотипами вовне. На этом спотыкаются многочисленные попытки социальной интеграции цыган. Для того чтобы добиться результата, пришлось бы уничтожить цыганскую экзополитарную организацию, институт цыганских баронов, традиции взаимопомощи, которые требуют от одних членов общины прикрывать преступную деятельность других. Если вычленить из социальной ткани все структуры, ведущие к самовоспроизводству криминала, то ничего практически и не останется, кроме гитар и цветастых юбок. Да и тех не будет, поскольку на них не хватит денег. Поэтому проваливались огромные усилия в этом направлении, предпринимавшиеся советской властью и столь саркастично описанные Иваном Солоневичем в «Народной монархии»: «При первых же лучах весеннего солнца Центральный Совет Цыганского Национального Меньшинства в одну-единственную ночь стройно и организованно распродал весь свой дворец и скрылся в неизвестном направлении. Были сорваны портреты со стен и кожа с кресел, сперты буфетные часы и брошены на произвол судьбы сочинения Маркса-Ленина-Сталина и культурно-просветительная литература, распроданы пишущие машинки и арифмометры. Личный и ответственный состав исчез совершенно бесследно: растворился в каком-то таборе и пошел кочевать, воровать и гадать по всем республикам СССР. Ни автомобилями, ни портфелями не соблазнился никто. Даже и ОГПУ махнуло рукой: где их теперь поймаешь? Да и какой смысл?».