Post #570

Чем больше проходит времени после прочтения, тем круче кажется проза Пятигорского. Когда я взял недавно в единый пункт призыва его роман Вспомнишь странного человека, мне казалось странным то, что я читаю. Появлялось много вопросов к тому, почему вообще Пятигорский рассказывает именно это. Но когда со временем я перестаю воспринимать это конкретно и воспринимаю все более… жанрово, что ли. То есть не то, что именно он писал, а то, что он делает вообще, когда пишет эту конкретику, не то, что он говорит, а то, как вообще о чем-либо можно говорить. И в этом смысле чем незначительней конкретика, тем это виднее… И все более абстрактно воспринимая его текст, мне он кажется все более крутым. То есть я замечаю, что по сравнению с самыми отдаленными вещами — чем они отдаленнее, тем сильнее — это кажется глубоким впечатлением, которое на каком-то слое самых реальных душевных впечатлений зависло. Тех, которые присутствуют с тобой сквозь года. То есть тем больше я в этом тексте вижу, чем менее онтологически и более этически его воспринимаю. Когда я не растягиваю его слова на общую картину, не пытаюсь превратить этот текст в замену всего остального, раз уж я воспринимаю его, а не все остальное, а воспринимаю лишь как некую частность, которая не претендует ни на что, кроме как быть самой собой — книжкой о какой-то ерундовой московской истории начала 20 века, которую я читал мимоходом в момент ожидания, чтобы чем-то заполнить паузу пару недель назад в каком-то неинтересном едином пункте призыва. И только сквозь это тонкое значение раскрывается глубина. Сквозь эту узенькую щель проглядывает бездна. И теряет всякий смысл, как только я воспринимаю её грубей, хотя и готов вроде бы уделить ей больше пространства и распахнуть дверь пошире И ценность, которая проявляется этим почти закрыванием двери восприятия — это вот этот жанр. То, КАК вообще можно думать, о чем-либо говорить. Сама по себе чистая рефлексия. Мало что так насыщает, как обед рефлексией, в которую зашиты миллионы возможностей мысли о любой мелочи