Post #579

1. [...] Хотя на самом деле создатель "Поп-механики" был именно музыкантом, надевавшим различные социальные маски с одной единственной целью - превратить в музыку все, к чему он ни прикасался: историю, политику, науку, секс. Лучше всего он вживался в роль "экспериментатора", больше всего любил, чтобы его именовали "серьезным ученым". [...] Но в последние месяцы жизни Курехин не выдержал этой игры и дал несколько интервью, где впервые заговорил открыто, попытался - вопреки законам жанра - "обнажить прием", как выяснилось, с риском для жизни. Он произнес слово "пошлость", обозначив таким образом эстетическую среду, с которой работал и которую пытался преобразовать, художественно пересоздать изнутри. Он позволил себе быть откровенным в той сфере массовой культуры и жизни, где "откровенность", "искренность", "талант и профессионализм" и т.п. - лишь концептуальый материал, из которого современный художник изготовляет свой художественный продукт, предназначенный к широкомы сбыту. [...] Незадолго до смерти в голосе Курехина впервые зазвучали ноты растерянности и сомнения. "Новый виток культуры может не наступить. У меня уже было один раз такое же ощущение в начале перестройки. Я тогда думал, что открыли клапан и творческие силы, которые здесь скопились, выплеснутся наружу с такой силой, с такой мощью и дадут невероятные результаты. А произошло противоположное..." Я испытал физическую боль, прочитав эти слова, словно бы нащупал подлинную причину загадочной болезни, унесней от нас Сергея Курехина. Виктор Кривулин, на 40 дней после смерти С. Курехина 2. Пушкин и Скрябин — два превращения одного солнца, два превращения одного сердца. Дважды смерть художника собирала русский народ и зажигала над ним свое солнце. Они явили пример соборной, русской кончины, умерли полной смертью, как живут полной жизнью, их личность, умирая, расширилась до символа целого народа, и солнце-сердце умирающего остановилось навеки в зените страдания и славы. Я хочу говорить о смерти Скрябина как о высшем акте его творчества. Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено. С этой вполне христианской точки зрения смерть Скрябина удивительна. Она не только замечательна как сказочный посмертный рост художника в глазах массы, но и служит как бы источником этого творчества, его телеологической причиной. Если сорвать покров времени с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать из своей причины — смерти, располагаясь вокруг нее, как вокруг своего солнца, и поглощая его свет. Скрябин — следующая после Пушкина ступень русского эллинства, дальнейшее закономерное раскрытие эллинистической природы русского духа. Огромная ценность Скрябина для России и для христианства обусловлена тем, что он безумствующий эллин. Через него Эллада породнилась с русскими раскольниками, сожигавшими себя в гробах. Во всяком случае, к ним он гораздо ближе, чем к западным теософам. Его хилиазм — чисто русская жажда спасения; античного в нем — то безумие, с которым он выразил эту жажду. О. Мандельштам, "Скрябин и Христианство" (Пушкин и Скрябин)